Абузар Айдамиров – Буря (страница 115)

Хотя со дня смерти Зелимхана прошло около ста лет, чеченцы с любовью и уважением хранят память о нем. Но мне не раз доводилось видеть и представителей других народов, которые относятся к его имени с не меньшим трепетом.

В Киргизии со мной работал Николай Пантелейчук. Он был главным бухгалтером колхоза, я - его помощником. Отец его был молдаванином, мать - русской. Он был на несколько лет старше меня. Еще в детстве он видел кинофильм о Зелимхане. Он часто пересказывал мне его содержание. Николай считал Зелимхана одним из величайших героев в истории человечества.

В 1975 году, гостя у меня в Мескетах, Пантелейчук изъявил желание побывать в родном ауле Зелимхана. Мы поехали в Харачой. Когда мы стояли на окраине аула, к нам подошел молодой человек. Поздоровавшись с нами и справившись о здоровье, он спросил, откуда мы и какое дело привело нас сюда. Получив ответы на все эти вопросы, он показал нам место, где когда-то стоял дом Зелимхана. Место это пустовало, не было вокруг него даже ограды. Никто из харачойцев не присвоил себе этот участок, но никто и не ухаживал за ним.

- Хотите увидеть дочерей Зелимхана? - спросил молодой человек. - Внук Муслимат мой друг. Если хотите, я отведу вас к ней в Ведено.

Еще бы мы этого не хотели! Я давно уже мечтал увидеть дочерей Зелимхана.

Муслимат приняла нас радушно. Сразу же отправила кого-то за Энист. Забили барана и устроили пир. Они, оказывается, читали главу о Зелимхане из моего романа "Именем свободы".

Вскоре после этого в гости ко мне из Тифлиса приехал друг, литературовед Зураб Георгиевич Кикнадзе в сопровождении еще одного научного работника. Во время прежних наших встреч Зураб тоже много говорил о Зелимхане. Грузинские гости тоже захотели посетить Харачой. На этот раз я поехал прямо к Муслимат.

Как и прежде, она позвала Энист, и сестры устроили нам прием, который удивил и восхитил грузин.

В обе мои поездки к дочерям Зелимхана сестры рассказывали очень много интересного о своем отце. Показывали фотографии, газетные материалы. Кое-что из рассказанного ими я уже знал из книги Константина Гатуева. Оказывается, Гатуев тоже встречался с дочерьми абрека.

Сестры рассказали о жизни в ссылке, о том, как их поддерживали местные русские, когда умерли Ахмад и Лом-Али. С особенной теплотой говорили о ссыльной молодой революционерке Валентине Михайловне Корташевой. О ее помощи семье абрека, об уроках чтения и письма.

- Когда мы получили разрешение вернуться в Чечню, Валентина Михайловна пришла провожать нас. Принесла в корзинах булочки, вареные яйца, молоко, сыр и многое другое. Дала денег на дорогу. Прочитав в газетах сообщение о гибели отца, прислала из Минусинска в Грозный письмо с соболезнованиями. Это была очень хорошая девушка, чистосердечная, добрая, щедрая.

Муслимат рассказала, как их повезли в Шали на опознание, как хоронили Зелимхана.

- Нас привезли в Грозный. Как только высадили с поезда, к нам приставили конвой из солдат и жандармов. Эти фотографии сделаны тогда. Нас с Энист поставили в сторонке, как будто знали, что мы переживем всех членов семьи. Жить в аулы нас не пустчли, поселили в доме Мирзоевых. Вокруг дома выставили охрану. Первым к нам пришел Мухтаров. Азербайджанский богач, друг нашего отца. Он поведал матери о своем желании устроить на учебу Магомеда и Энист. Говорил, что нам необходимо учиться. Энист в то время болела. Поэтому у нее ничего не получилось. Магомеда устроили в реальное училище.

 - Откуда вы получали средства на еду, одежду?

- Власти выдавали нам двадцать пять рублей в месяц. Этого, конечно, было мало. Помогали родственники. Приносили кукурузную и пшеничную муку, мясо, творог, другое. Поэтому ежемесячные двадцать пять рублей мы могли тратить на одежду и обувь. А к роскоши, естественно, мы и не стремились. Так и перебивались.

- Как вы узнали о гибели отца?

- В тот день я пошла на базар за мелкими покупками, - рассказала Энист. - Там все говорили о смерти Зелимхана. Я прибежала домой и рассказала матери о том, что на базаре все только и говорят о гибели отца. В эти дни мать болела. Она и Зезаг не поверили этим слухам. Говорили, что такую новость напечатали бы в газетах. Магомед сбегал за газетой. На ней об отце не было ничего. Вскоре к нам пришел какой-то полковник. Он сообщил, что Зелимхан убит, труп привезли в Шали, что для его опознания матери следует поехать с ним туда. Мать ответила, что она болеет и не сможет поехать в Шали. Полковник с недоверием посмотрел на лежащую в постели Беци. Он ушел и через полчаса вернулся с врачом. Врач внимательно осмотрел мать и подтвердил болезнь. После этого полковник предложил поехать Зезаг.

Муслимат и Энист в совершенстве владели русским языком. Я и мои друзья грузины говорили на нем с акцентом, чего в речи сестер не было совсем.

- Когда Зезаг собралась, я и Магомед последовали за ней, - продолжила уже Муслимат. - Полковник не был против. Нас на автомобиле отвезли в Шали. На базарной площади стояла большая толпа. Чеченцы и аварцы из аулов, русские из Грозного и станиц. Казаки и аварские всадники разгоняли людей, но те собирались вновь. Нас подвели к отцу. Он лежал на старой циновке. Под головой лежала свернутая в подобие подушки его собственная черкеска. На одежде была свернувшаяся, но еще не до конца засохшая кровь. Я не узнала отца. Он не был похож на того, которого я видела два года назад. Когда я видела его в последний раз, лицо отца было круглое, а тело не таким худым. Бороду и усы он носил тогда коротко подстриженными. Сейчас же передо мной лежал совсем другой человек. Худое, длинное лицо, тонкий нос, длинные усы и борода, впалые щеки. Но больше всего я не узнавала его руки. Я помнила руки отца белыми, чистыми и мягкими. У лежащего же передо мной человека они были черными и грубыми.

- Это Зелимхан? - спросил нас полковник.

- Я ответила отрицательно. Зезаг подтвердила, что это действительно он. Разогнав окружившую толпу, труп перенесли в канцелярию старшины аула. Сказали, что нужно произвести вскрытие. Отца закопали в нашем присутствии, возле солдатской конюшни. Не омыв, не завернув в саван. В испачканной кровью одежде. В конце концов, со всем этим можно было бы и смириться. Потому что принявшего смерть в газавате допускалось хоронить без омовения, савана, без чтения над могилой Ясина и Заам. Но только на кладбище. Трудно было смириться с тем, что отца похоронили возле конюшни, в том самом углу, куда обычно выносили навоз.

Многое из рассказа Муслимат было мне знакомо. Но грузины не пропускали ни одного слова. Кое-что Зураб записывал в свой блокнот.

- Мы постояли над могилой отца и вернулись в Грозный. Полковник вез нас на автомобиле. Мать не верила в смерть отца. Она еще и еще раз спрашивала нас, действительно ли это был отец. Я отрицала, Зезаг подтверждала. Мать поверила Зезаг. Она спросила, как и где его похоронили. Мы рассказали. Наш рассказ очень расстроил Беци.

"Конечно же, я знала, что когда-нибудь этот день наступит, - говорила она. - Я тринадцать лет жила, не зная ни минуты покоя. Прислушиваясь к каждому шороху за окном, ожидая, что вот-вот придет человек с сообщением о гибели вашего отца. Смерть, конечно же, от Аллаха. Каждое созданное Им существо когда-нибудь да умрет. Видно, такая смерть была написана у него на роду. Но он же был человеком. Мусульманином. Можно же было разрешить похоронить его на сельском кладбище. А то закопали как дохлую скотину. Нет, Зезаг, не будет покоя у меня на душе, пока его не похоронят на кладбище..."

- Утром следующего дня мать поехала в Ведено, к начальнику округа Каралову, - продолжала Муслимат. - С просьбой разрешить перезахоронить отца на кладбище. Начальник округа такого разрешения не дал. Сказал, что это не в его власти, что это может позволить только начальник области, и посоветовал обратиться непосредственно к нему. Мать вернулась с разбитым сердцем. Поехать во Владикавказ, конечно, не представляло труда - между этим городом и Грозным было железнодорожное сообщение. К счастью, начальником области был уже не Михеев, дней десять назад его перевели куда-то на новую должность. Вместо него был другой начальник. Какой-то генерал по фамилии Флейшер. Кажется, он был немцем. Поэтому мать питала определенную надежду. Она решила поехать к генералу. Я поехала с ней, потому что мать плохо знала русский язык. Поехал с нами и Мухтаров. Мы не застали Флейшера на месте, по каким-то делам он поехал в Кизляр. Мы не знали, что предпринять. Подумав, что раз начальника нет в городе, кто-то должен его замещать, мы выяснили, что первым помощником Флейшера является некий генерал Степанов. Однажды мы уже видели его. Он приходил узнать условия нашего содержания в тюрьме и не нужно ли нам чего-нибудь. Это было еще до нашей ссылки в Сибирь. Тогда он показался мне плохим человеком. Генерал не узнал нас. Я назвала наши имена, сообщила, что перед ним стоят жена и дочь Зелимхана.

- Зачем вы пришли? Зелимхан убит. Похоронен. Он тринадцать лет терзал вас. Из-за него вы перенесли не мало страданий, в тюрьмах, Сибири. Вам следовало бы радоваться, что вас наконец-то освободили от этого тирана!

- Не спорю, мы пережили немало горя. И он, и мы. Но виноват в этом не он, и уж, конечно же, не мы. Его вывела на этот путь несправедливость некоторых хакимов. Но даже будь он в чем-то виноват, это же наш отец. Освободились от него и вы. Сейчас он не представляет для властей уже никакой опасности. О чем можно спорить с покойным? У всех народов, во всех религиях принято хоронить умершего на кладбище, предварительно омыв его, завернув в саван или одев в чистые одежды. А нашего отца закопали в Шали возле солдатской конюшни, в каком-то грязном месте, без каких-либо ритуальных обрядов. Мы хотим похоронить его на кладбище с соблюдением исламских обычаев.