Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 07 (страница 17)

Усвали был вторым из трех сыновей Михраба Мир-Саида, муллы и табиба[4]) небольшой молельни при медрессе «Биби-Ханум». Встретивший меня бородатый узбек был его старший сын Замбраил. Семью преследовало горе. Два месяца назад умер отец, а сейчас разбился второй сын, учившийся на рабфаке.

Замбраил сидел на корточках перед лежащим на мягких одеялах Усвали. Было темно и я остался ночевать. Сзади Замбраила поместился третий брат Юргаш. Широкие плечи Замбраила сутулились от горя.

— Ой, перст Аллаха остановился на нас? За что? Нечестивый Усвали пропадал одиннадцать дней. Он не был в Самарканде и никто из знакомых чайханщиков его у себя не видел. Куда он ходил — одна вещая книга Мухаммеда знает. Какой теперь из него работник? Разбитая арба…

Юргаш вставил в разговор свое соображение:

— Должно быть ходил в тайный персидский дом. Там курил тэриак. Ты понюхай, как от него несет.

Я наклонился к губам Усвали и действительно почувствовал горячее и винное дыхание.

— Вот видишь, табиб, он прогулял неделю, напился, а потом пьяный пошел домой. Ну, а ночью известно — вокруг каждого человека вертятся сорок джинов его совести. Они его и столкнули вниз. Целый день пролежал на солнце и распух. — Глаза Юргаша закрылись и он закачался взад и вперед выражая сильнейшее горе. Замбраил добавил:

— Это все ему в наказание. Он от отца убежал в школу еще десяти лет. Разве можно честному мусульманину ходить в шайтанскую школу? Ты меня прости, табиб, но сам знаешь — наш обычай такой: если отец шьет ичиги, шей и ты. А он захотел стать ученым. Отца перепрыгнуть. А кого поразит бог, того и пророк ударит своим посохом.

Усвали метался, вздрагивал и иногда вскрикивал. Все его необычайно худое тело было в ушибах, ссадинах, точно его долго били, и каждая из ссадин гноилась. Вечер тянулся медленно Замбраил пил кок-чай, который нам приносили одетые в длинные темные одежды женщины, жевал лепешки и иногда мне казалось, что по его странному, закрытому темной бородой лицу блуждала улыбка, и тогда он наклонялся к губам Усвали, пытаясь понять смысл срывавшихся с них слов. Усвали заметался. Замбраил взял пиалу, налил в нее воды и, повернувшись ко мне спиной, зашевелил рукой над ней.

— Зачем ты это? — спросил Юргаш.

— Так будет лучше. Скорее выздоровеет…

— Должно быть произносит какие-нибудь заклинания над водой, — подумал я. — Задверью послышался легкий вскрик. Замбраил вздрогнул, обернулся, но прежде заставил Усвали выпить всю волу. Как бы нехотя старший брат поднялся и, пожелав мне счастливой ночи, ушел. За ним поднялся и Юргаш.

Я остался один. Между мной и Усвали стоял на тонкой ножке светильник, налитый маслом. Узенький огонек его извивался жидким хвостиком, слабо освещав окружающее. В открытую дверь светились желтые звезды. Где то пел перепел, непрерывно заливались цикады и вдалеке, подбираясь к кишлакам, выли шакалы. Я уже начал забываться сном, как почувствовал чью-то руку на лбу. Я открыл глаза. Светильник угасал и в его слабом свете я увидел молчаливо склонившуюся надо мною фигуру.

— Тише… — произнесла она, — тише… — Рядом с моим лицом была страшная черная маска без глаз — паранджа[5]). Я знал, как платят хозяева дома за ночной разговор с их женщиной.

— О, товарищ табиб! Спаси Усвали… Он хочет убить его… Разве ты не видел?.. Порошок?… Когда он давал ему пить…

Я с удивлением слушал женский шопот, прерывавшийся заглушенными рыданьями.

— Табиб! Ты спасешь его! Береги Усвали!..

Я протер глаза. Что такое? Спасать?.. Но странная женская фигура уже исчезла и в двери появился другой силуэт, закрывший блестящий рог луны.

Замбраил не удивился, увидев меня встревоженным.

— Отчего ты не спишь, ока?

— Усвали что-то громко заговорил. Надо посмотреть что с ним, — и, разыгрывая спокойствие, я встал и подошел к Усвали. Я даже испугался, что пророчество женщины исполнилось. Но, наклонившись, я услышал все то же неровное, легкое дыхание.

— Он скоро… успокоится. — Замбраил покосился на меня, теребя бороду.

Небо побледнело и квадрат двери стал ярче. Я решил не обращать внимания на все эти странности и приписал их излишнему беспокойству за здоровье больного. Какое мне в конце концов дело до всего этого? Я забылся сном. Но такова уж была эта ночь, что через несколько минут я был снова пробужден. Усвали с широко раскрытыми глазами и бледно-серым лицом старался приподняться. Я вскочил и подошел к нему.

— Кто ты? Кто? Ты из тех?.. — он странно испугано глядел на меня.

— Я доктор, табиб. Лежи спокойно. С тобой ничего не будет. Ты разбился, упав с обрыва…

— А, табиб. А где я? Да, я дома… вон и дверь, вон мои книги. Где Шарафат? Где? А он? Где он?.. — вдруг заволновался Усвали, дернулся и, почувствовав боль в руке, побледнел и упал на подушки.

— Кто?

— Он — Замбраил… — лицо его было в мучительной гримасе.

— Он? Где-то здесь… Я позову его?

— Нет! Нет, не надо. Ты табиб — русский, друг мой? Ты сделаешь то, чего я попрошу тебя?.. Слушай и верь мне! Мне ведь незачем лгать. Я столько видел…

— Тебе нездоровится. Выпей воды.

— Нет, табиб. Слушай… Я учился. Я не простой декханин. Я узнал тайну и не хотел, чтобы она пропала для людей. Но я поступил неправильно. Я пошел один. Только вместе, когда несколько человек, можно достигнуть успеха. А где изразец? Где он? — снова неожиданно заволновался Усвали.

— Какой изразец?

— У меня был… оттуда. Там все! Все! — он попытался пошарить здоровой рукой вокруг себя. — Там, в халате… Неужели потерял?.

— Я не знаю. Какой изразец?

Сзади раздался легкий шум. В двери стоял Замбраил.

— Что такое? Почему шум? Он очнулся?

— Он просил у меня воды..

— Кто скоро говорит, скоро раскается… Он говорил об изразце! — Замбраил шагнул по направлению к нам. — Проклятие веков пало на его голову и он умрет. — Он неожиданно прыгнул вперед и схватил меня за руки. — Говори, что он тебе сказал!..

— Осторожнее, Замбраил… Пусти!

— Барана хватают за рога, человека за язык! Говори, что ты слышал от изменника… Он подсмотрел то, что никто не должен знать, кроме меня… А ты узнал начало и за это к тебе придет конец! — Замбраил навалился на меня и стал душить. Напрягши все силы, я оторвал его руки от своего горла и одновременно услышал его слабый вздох. Тело Замбраила обмякло и я выскочил из-под ею.

Сзади стояла женщина. Паранджа была откинута назад. Тяжелая ручка китменя[6]) дрожала в ее руках.

— Кто ищет крови — тот скоро найдет жилу!.. Ты убил его! Но Шарафат видела, как ты сыпал ему дурман…

Замбраил медленно поднимался от удара, держась за голову. Халат его распахнулся и что-то со стуком выпало оттуда.

— Бери, табиб! Бери! Изразец Тимура!.. — рванулся Усвали с подушек.

Имя Тимура было всегда для меня приманкой. Я нагнулся, и поднял тяжелый предмет, выпавший у Замбраила. Резкий крик женщины заставил меня обернуться. Она обнимала голову Усвали, но тот был неподвижен. Я не смотрел дальше и выбежал из дома.

Усталый я приплелся домой. Моя мирная городская жизнь была перевернута. Я наткнулся на чью-то чужую тайну, впутался в нее и не имел ни одной разгадки. Обмывшись, переменив грязный костюм, я спустил шторы и развернул пестрые тряпки.

В моих руках лежал квадратный, пестрый изразец[7]) с золотым узором[8]) по синему полю. Золото было положено тонкими листочками в виде цветка, вокруг него шел второй голубой узор и все окружал белый. Края изразца были чисты и целы, показывая этим, что он не был в употреблении. Сияющая эмаль была чиста, словно вымытая.

— Изразец. Дальше что? — Я вертел его в руках долго. Потряс над ухом и уловил легкий шорох внутри. Изразец был пуст. Надо его открыть. Как? Я достал энтомологическую лупу и стал его детально рассматривать. Повернув изразец глазурью вниз, я почувствовал под пяльцами выпуклость на месте рисунка золотом. Весь узор свободно выпал из синего каркаса изразца и в образовавшейся пустоте я увидел два свертка. Навстречу мне пахнул пряный запах пересохшего шелку, шафрана. Один сверток оказался шестью листами обыкновенной клетчатой бумаги, мелко-исписанной дрожащим почерком. Буквы наезжали друг на друга и зачастую фразы писались одна поверх другой. Но в этих листах оказалась половина разгадок тайны Усвали.

Рукопись говорила:

— «Я, Усвали Мир-Саид, сын Михраба Мир-Саида, последнего хранителя предсмертной воли Тимур-бека. Не знаю, выберусь ли когда либо оттуда, куда попал. Голод… Я виноват сам. Меня прельстила 500 летняя тайна и желание быть первым, Я пошел один и за это расплачиваюсь жизнью. Мне нужно было пойти в Самкомстарис[9]) и там все рассказать. Не знаю, какой сейчас день, а потому буду называть все, что там, в светлом мире — вчера. Вчера я сказал сестре Шарафат и Замбраилу, что ухожу в Самарканд. С купленными веревками и несколькими свечами я стал дожидаться ночи. Если бы Замбраил узнал, куда я пошел, то убил бы меня. Ведь предавшему тайну — смерть. Отец ее передал брату, как старшему, и он не знал, что я ее случайно услышал.

Копа настала ночь, я вышел туда — к медрессе Биби-ханум, большой соборной мечети Тимура. Сейчас во тьме был лишь виден ее огромный силуэт. Я прокрался мимо дремавшего под раскачивавшимся фонарем чайханщика, обогнул молельню и вступил в густую тень от арки. Найдя на ощупь дыру в минарете, я стал взбираться вверх, отсчитывая еле заметные, истертые временем в одну сплошную поверхность ступени. Здесь… Я перевел дух и прислушался. Кругом была глухая тишина. На один поворот выше меня узкая трещина расколола стену и скучный лунный блик сползал вниз. Я поднял кирку. Шестой камень. Где он? или я ошибся ступенькой? Старый цемент[10]) засох. Я обливался потом, но тихо и упорно отдирал цемент. Камень начал качаться. Я вынул его. Еще один. Сунул руку. Пустота! Здесь! Старое предание не обмануло!..