Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 07 (страница 19)
На этом кончалась рукопись на клетчатой бумаге, которую написал рабфаковец Усвали при свете свечи, в подземельи под Каби-Ханум. Я сидел потрясенный и мои глаза скользили по вышитому сюзанэ, повешенному над столом. Причудливый узор на этой красной, занавеске был так же странен, как только что прочитанная история. Был ли это гроб Тимура? Историки говорят, что после смерти Тимура его тело перевозилось из города в город и по некоторым официальным данным похоронено в Самарканде в «ГурЭмире» — «Гробнице Повелителя», но по легендам было подменено и похоронено тайно где-то в другом месте. Может быть это подземелье ложное, кого-либо из других — Тимуридов?
Но кто же Четвертый? Почему трое убитых? Судьба Усвали мне ясна: через трещину в стене шакал его вывел в свою нору, одну из многочисленных нор[16]), находящихся в отвесных берегах русла. Вывел он его ночью и Усвали сорвался вниз и разбился. Потом его подобрал я.
Тут я вспомнил о втором свертке в изразце.
Небольшая шелковая палочка, запечатанная восковыми печатями. Печати из твердого белого воска — душистой некогда мастики, с выдавленными на них изображениями трех конских хвостов, — были уже кем-то сорваны. Должно быть Усвали. Я размотал твердый, ломавшийся шелк и в моих руках оказался свиток из старинной бумаги[17]), исписанный тонкой арабской вязью — квадратным арабским письмом. С помощью словаря арабского языка я прочел свиток и мне стало понятно все.
Нет Бога, кроме Бога и Мухаммед посланник Божий![18])
Смерть — чаша, и все люди испивают ее.
Могила — дверь и все люди входят в нее.
Мухаммед! Мухаммед! Мухаммед!
Слова наши:
Год 807 от бегства Пророка,[19]) наименованный Зайцем[20]), во второй весенний месяц 17 Шаабана, который соответствует 14 числу месяца Нефендармуза 326 года эры Джелаль-ад Дина, когда Солнце находилось в 6 градусе созвездия Рыб, в звездоподобной, непревзойденной столице Гремящего, во имя Бога, Милостивого, Милосердого, Волей и Славой Великого Государя и Хана отца Победителя Победоносного, Полюса Мира и Веры, сына Эмира Баргульского[21]), сына Богадура — Андижальнуянова сына, потомка Чингис-Хана, правнука Яфиса — Тимура Гурагана.
Владетеля земли Монгольской, Великого царства Орасанского, земли Тагигинской, земли Персии и Мидии, и еще царства Таураса и Солтании, земли Гимянской с землею Дербениской, завоевавшего Малую Армению и земли Арсунигскую и Асеронскую, и Ауникскую, и подчинившего своей власти царство Мерди и землю Курчистан, и победителя царя Малой Индии, разрушившего город Дамаск, взявшего и подчинившего своей власти царство Ален и Вавилонию и город Багдас, победителя турка Ильдрин Баясета[22]) и взявшего его и его свиту, и войско, и землю в плен и совершившего много других славных военных деяний.
Мы: — Да будет ему тысяча тысяч почтений! — Мы: Главный Визирь его казны, палат и хлеба — Эмир Суфаг-Бей Ала-Назим Апшеронский Мы: ведующий гаремом, пищей и свитою Хана — Имам-Суюнчи Таибадский. Мы: ведующий его конюшнями и оружием, кузницами и воротами города — Наср-Эддин-Махан-Уль-Арабир, и главный строитель Большой Мадрасы — Хранитель печати и Воли Тимура Великого — Аджиль-Нуян Мир-Сеид, Улем[23]) и риза соборноц Мадрасы;
Мы схороним от ветра и шума земного, от рук нечестивых потомков, в глубокое подземелье, построенное тайно персидскими мастерами под Большою Мадрасой — Великого Железного Хана, чья лучезарная могила, Эмира блаженного, славы Эмира, величия народа и веры Ислама, будет вечна — Мы четверо «знающих» умрем в первый день весеннего месяца Реби-Уль-Эввел[24]), года от бегства Пророка 808 в круглой палате, откуда нет выхода, кроме гробницы и одного из тысячи ходов. Вечная слава тебе и да будет память о тебе так же ненарушима, как не будет разрушен до конца мира Великий купол Мадрасы, сиянием небу подобный. От нас же прими приветствия, воссылаемые каждую минуту твоему чистому духу».
Снизу документа шла приписка обыкновенным арабским письмом, с неточностями, видимо написанная второпях:
«Горе мне! Да смилостивятся небеса над моей головой! Да отведет Бог карающую руку пророка и простит мой грех!
Я, Аджиль Нуян Мир-Сеид переступил волю Великого Тимур-Бека. Когда в круглой комнате мы все трое запели песнь смерти[25]) и, вознеся хвалу Аллаху, разом ударили себя в грудь кинжалами, горе мне! я несчастный забыл снять кольчугу и кинжал не пробил мне грудь, а лишь отскочил. Я ударил еще раз, но крепка была кольчуга, скованная иноземными мастерами[26]). Сломался мой кинжал. Трое их — в крови лежали у моих ног и замиравшие уста проклинали меня. Я сбросил кольчугу, но не хватило у меня презренного смелости ударить себя изломанным кинжалом в грудь.
Я выбежал в гробницу и увидев его — Великого и спокойного — я поклялся у ног его вместе с родом моим хранить тайну из веков в века. Старшему сыну моему я передам тайну, он передаст своему, и жизненной стражей и охраной гроба Великого я искуплю свой тяжкий грех. Нет Бога кроме Бога! И да простит его тяжкая десница меня. Хиджры 308 год. Месяц Реби-Уль-Эввел. Джума».
Я понял все.
На другой день я отправился в калу Замбраила. Калитка оказалась открытой.
Рыжий пес бегал по верхнему краю дувала и лаял куда-то в пространство. Я вошел во двор. Там было пусто, только какие-то цветные тряпки валялись в разных местах двора и около хауза. Дом был наглухо заколочен.
Поперек входной двери была грубо прибита доска.
Высохший старик в синей чалме, кутаясь, несмотря на жару, в желтый нагольный тулуп, вошел в калитку и стал подозрительно меня рассматривать. На мои расспросы, дрожа зубами от приступа лихорадки, он сказал:
— Замбраил вчера уехал. А здесь скоро поселится новый владелец. Никакого Усвали я не знаю…
Много раз я безрезультатно пытался разыскать ту шакалью нору, из которой упал Усвали. Но их так много и так часто они заваливаются землей, что все мои попытки были напрасны. К тому же пришло время дождей, обвалы начали все далее разрушать русло, и я потерял последние следы, по которым мог бы найти конец подземного хода.
В первых числах апреля неизвестный нам Петр Павлович Гаврилов принес в редакцию весьма плохо и неграмотно отпечатанный на машинке рассказ с рукописным заглавием «Крепкие нервы». Заведующий литературным отделом указал, что он встретил рассказ на подобную тему, кажется, в иностранной литературе и что неудобно приспособлять такой сюжет к русской жизни, если факта не было в действительности. Гаврилов обидчиво возразил, что рассказ его оригинальный, что он сам моряк, плавал на подводных лодках, работает теперь в морском архиве и очень много и долго распространялся о своих изысканиях. Автор настойчиво просил выдать ему аванс, так как он живет в Москве, а здесь находится временно, и сообщил адрес казенного учреждения и номер служебного телефона приятеля, у которого остановился. Заведующим ответил, что в рассказе есть никчемные длинноты и другие литературные недочеты, но что жизнь краснофлотцев вообще недостаточно освещена в художественной литературе и поэтому рассказ будет помещен с исправлениями и сокращениями, а оплачен может быть даже сполна до напечатания, если политредактор не встретит препятствий к его помещению.
«Крепкие нервы» были напечатаны в № 5–6 «Мира Приключений», а через несколько дней после выхода книжки журнала наш подписчик С. Калин сообщил, что Петр Гаврилов обманул нас и тот же самый рассказ напечатал в № 8 «Всемирного Следопыта» за 1927 г. под названием «Ночевка на дне моря». При сличении оказалось, что Петр Гаврилов только изменил некоторые названия. Так, в «Следопыте» подводная лодка называется «Пантера», а у нас — «Ерш».
Скверный обман — на лицо. Петр Гаврилов сознавал, что он делает. Он понимал, что перепечатки у него не возьмут и принял все меры, чтобы рассказ сошел за новый.
И печальный, и нечистоплотный факт этот мы отдаем на суд читателей и сообщаем о нем для сведения других редакций, куда может явиться со своими произведениями Петр Павлович Гаврилов.
ТАЛИСМАН
Упорство этого существа было поразительно. Если бы я один раз сказал ему, чтобы он отправлялся туда, где, если верить слухам, даже жарче, чем в Египте, — но я сказал ему это раз двадцать! Ничто не могло его отогнать. Каждый раз он только отбегал на несколько шагов, чтобы через минуту вернуться. Его гнусавое хныканье раздражало, как жужжание комара.
— Мой продаст вам счастливый талисман, сэр. Оч‘ хороший талисман — будет оберегать хозяина и принесет ему все, что он хочет. Мой продает оч‘ хороший талисман.
Такова была его формула.
Это происходило возле испанского ресторана у Рамли-сквера в Александрии. Было жарко, и вид зеленого столика под тентом внушил мне непреодолимое желание выпить кружку пильзенского пива в приятной тени. Но араб-продавец талисманов, избравший меня своей жертвой, решил, что мое стремление не сбудется, — во всяком случае не сбудется до тех пор, пока я не расстанусь с пятью пиастрами за один из его талисманов.
Как раз, когда я уже готов был сдаться, у меня появился союзник в лице грустного маленького хозяина испанского ресторана. Размахивая салфеткой и выбрасывая поток арабских проклятий, он скоро обратил неприятеля в бегство. Продавец талисманов скрылся. Когда он исчез, хозяин подошел к моему столику. Мы обменялись приветствиями.