А. Роуден – Хроматика тишины (страница 5)
– Знаках, – горько усмехнулась Люси, не открывая глаз. – Вы не представляете, детектив, какие «знаки» я могу увидеть.
Он не ответил. Когда она наконец открыла глаза, он смотрел не на нее, а через ее плечо, на закуток комнаты, где стоял мольберт под простыней. Простыня сползла с одного угла, обнажив кусочек холста – черную воду и фрагмент алого зонта.
Лео Финч долго смотрел на этот фрагмент. Потом его взгляд медленно вернулся к Люси. В его глазах что-то изменилось. Исчезла часть профессиональной дистанции. Появилось что-то вроде… понимания? Нет, не понимания. Признания. Признания того, что он стоит на краю чего-то, что не вписывается ни в один его протокол.
– Вы рисуете то, что видите, мисс Арден? – спросил он на удивление мягко.– Я рисую то, что не могу забыть, – честно ответила она.
Он кивнул, встал.– Я пришлю наряд. И… будьте осторожнее со своими снами. В реальности они оказываются слишком острыми.
После его ухода Люси подошла к мольберту и сорвала простыню. Красный зонт плыл по черной воде, обвиняя ее в молчании. Она посмотрела на новую, чистую панель, прислоненную к стене. Завтра, или послезавтра, на ней начнет проступать новый образ. Огонь, который она потушила, но который все еще тлел где-то в реальности, в лице Тео Моргана.
Она предотвратила одно событие. Но запустила цепь других. И следующий знак, она чувствовала это костями, будет уже не о месте или времени. Он будет о ней самой. И на этот раз бабушка Ирис, со своей мудростью о «разговоре», казалась невероятно далекой и беспомощной.
Разговор начался. И второй репликой в нем стал взгляд сумасшедшего, полный ненависти. Теперь Люси предстояло найти, что ответить.
ПРИГЛАШЕНИЕ В ТЕНЬ
Страх, как оказалось, имел свой запах. Не резкий, а тонкий – смесь пыли на закрытых жалюзи, старого кофе на дне кружки и едва уловимого, сладковатого аромата лака для холста, который не мог перебить даже свежий воздух, струившийся из приоткрытого окна. Люси ненавидела этот запах. Он был запахом ее заточения.
Полицейская машина дежурила внизу, под ее окнами, уже вторые сутки. Ее присутствие должно было успокаивать, но на деле оно лишь подтверждало: угроза реальна. Тео Морган где-то там. И он, по словам Финча, «имел мотив держать ее в поле зрения». Каждый звонок в домофон заставлял ее вздрагивать. Каждый шорох в пустой квартире над ней (соседка-старушка была почти глуха) казался осторожными шагами.
Она пыталась работать. Открывала файлы с летающими котами в шляпах, и их нарочито-радостные мордочки смотрели на нее с немым укором, как на предателя. Краски молчали. Нового сна не было. Было только ожидание – тяжелое, липкое, изматывающее. И тихий, навязчивый голос в голове:
От этого голоса она и решила сбежать. Ненадолго. Всего на час.
Она сообщила офицеру в патрульной машине, что идет в ближайший магазин за хлебом и молоком. Тот кивнул, сказал «будьте на связи». Не сопроводить же ее в супермаркет в двух кварталах.
На улице было холодно и ветрено. Воздух, свободный от запаха страха, ударил в легкие, почти опьянив. Она шла быстро, не оглядываясь, кутаясь в свой черный кардиган, как в броню. Простая задача – купить еды – вдруг стала актом свободы. Она выбрала самый большой, самый людный супермаркет, затерялась среди вечерних покупателей, гремевших тележками. На мгновение она почувствовала себя просто человеком. Не медиумом кошмаров, не мишенью, а просто Люси Арден, которая забыла купить молока.
Она стояла у витрины с йогуртами, сравнивая сроки годности, когда ее телефон завибрировал в кармане. Не звонок. Одно короткое, едва заметное сообщение. От незнакомого номера.
Текст был лаконичным:«Вы знаете, где найти то, что он ищет. Редкие книги. Алый зал. Завтра, 15:00. Приходите одна. Цена молчания – ваша безопасность. И ее».
Под текстом была прикреплена фотография. Небольшая, чуть размытая, сделанная, похоже, скрытой камерой. На ней была она сама. Вчера. В своем же подъезде, спускающаяся по лестнице к ожидавшему ее офицеру Финча. Снимок был сделан сверху, с лестничного пролета.
Ледяная волна прокатилась от макушки до пяток. Он был здесь. В ее доме. Или был здесь. И наблюдал.
Рука с телефоном задрожала. Она обернулась, ее взгляд метнулся по ярко освещенному залу. Пожилая женщина с тележкой. Молодой отец с ребенком в седле. Подростки, хихикающие у стойки с энергетиками. Никто не смотрел на нее. И от этого стало еще страшнее. Он мог быть любым из них.
Ее первым импульсом было позвонить Финчу. Вывалить на него этот текст, эту фотографию, этот новый, удушающий страх. Но пальцы замерли над экраном.
«Приходите одна. Цена молчания – ваша безопасность. И ее.»
«Ее». Клары. Это могло означать только это. Отправитель знал что-то о ее исчезновении. И предлагал сделку. Информацию в обмен на… на что? На ее присутствие? «Редкие книги. Алый зал». Она знала это место. Отдел редких книг и рукописей в той же библиотеке Карнеги. Там был небольшой читальный зал, обшитый темно-красным деревом – Алый зал.
Это была ловушка. Очевидная, как синяк под глазом. Но в ней была приманка, от которой невозможно было отказаться.Ее безопасность. Что, если Клара жива? Что, если ее брат, Тео, знает, где она, и это как-то связано с его маниакальной местью? А «цена молчания»… отправитель угрожал рассказать Финчу? Но рассказать что? О ее «способностях»? О том, что она знала о пожаре заранее? Это поставило бы под сомнение все ее показания, сделало бы ее главной подозреваемой в странной игре с полицией.
Она зажала телефон в ладони, чувствуя, как пластик впивается в кожу. Позвонить Финчу – значит сорвать возможный шанс найти Клару (если это не блеф) и навлечь на себя подозрения. Пойти одной – броситься в пасть к тому, кто уже ударил ее однажды. Кто был в ее доме.
Она купила молоко и хлеб, движения ее были автоматическими. На обратном пути, проходя мимо витрины того самого магазинчика подарков, она увидела, что полка с алыми зонтами пуста. На ней висела табличка «Распродано».
Домой она вернулась с ощущением, что принесла с собой не пакет с продуктами, а живую бомбу. Она поставила пакет на стол и уставилась на телефон, лежавший рядом, как на скорпиона.
Часы показывали девять вечера. До «завтра, 15:00» оставалось восемнадцать часов.
Она не могла принять это решение одна. Ей нужен был совет. Но не практичный, линейный совет Софии. И не полицейская логика Финча. Ей нужен был взгляд из другого измерения. Из того, где краски значили больше слов, а сны были частью ландшафта.
В доме престарелых «Саншайн-Хаус» пахло дезинфекцией, тушеными овощами и тихим отчаянием. Люси редко навещала бабушку Ирис. Каждый визит был маленькой пыткой – видеть, как острый, ироничный ум, который когда-то учил ее видеть мир в оттенках ультрамарина и охры, растворяется в тумане болезни. Но сегодня это был единственный маяк.
Ирис Вандербильт сидела в кресле у окна в своей маленькой, залитой солнцем комнате. Она смотрела не на внучку, а на большую, пышную герань на подоконнике. Ее руки, когда-то сильные и уверенные, теперь лежали на коленях, тонкие и прозрачные, как старинная бумага.
– Бабушка, – тихо сказала Люси, присаживаясь на табурет рядом.Ирис медленно повернула к ней голову. Ее глаза, цвета выцветшего аквамарина, были мутными, невидящими.– Цветок пьет свет, – произнесла она неожиданно четко. – Но корни его в темноте. Интересный парадокс, не правда ли?
– Бабушка, это я. Люси.– Люси… – имя, казалось, катилось по извилинам памяти, ища знакомую тропку. – Свет. Ты принесла свет? Здесь его так мало. Они крадут его, знаешь ли. Крадут и запирают в бутылочки с таблетками.
Люси сглотнула комок в горле.– Мне нужен совет. Мне… прислали письмо. Приглашение. Опасное. Но там может быть правда. Правда о пропавшей девушке.
Ирис снова уставилась на герань.– Правда, – повторила она. – Грубый материал. Как необожженная глина. Ее нужно облечь в форму. Иначе она рассыплется в пыль и засорит глаза. – Она помолчала. – Ты боишься формы?
– Я боюсь того, что внутри формы, – честно сказала Люси.– А что внутри?– Не знаю. Это как… чистый холст. Белая, пугающая пустота. Или уже нанесенный угольный набросок, где каждая линия – ловушка.
Ирис вдруг протянула руку и дотронулась до руки Люси. Ее прикосновение было сухим и легким, как паутина.– Холст никогда не бывает пустым, девочка моя. На нем всегда есть… фактура. Зерно дерева. Шероховатость грунтовки. Ты должна начать с этого. С фактуры. – Она прищурилась, и в ее глазах на секунду мелькнул старый, острый огонек. – Ты все пытаешься нарисовать картину целиком. Увидеть сразу все полотно. Это невозможно. Начни с уголка. С одного мазка. С вопроса. Кто приглашает? Не «зачем», а именно «кто»? Какой краской он написан?
«Кто». Этот вопрос застрял у Люси в голове. Не Тео. Стиль сообщения был не его. Это был кто-то другой. Кто-то, кто наблюдал. Кто-то, кто знал и о ней, и о Тео, и о Кларе.
– Спасибо, бабушка, – прошептала Люси.– Не благодари. Принеси в следующий раз… красок. Настоящих. Масло. Они здесь дают только пластиковые карандаши. Ими нельзя говорить. Только… царапать.
Люси вышла из «Саншайн-Хаус» с новым чувством – не спокойствия, а направления. Она не могла увидеть всю картину. Но она могла исследовать один ее угол.Кто.