А. Роуден – ХИМЕРА: Наследство Химеры (страница 3)
Она была одна. Совершенно одна в сердце враждебной территории.
В голове всплыло лицо Калеба, когда он говорил о «наследстве». Не было сомнений – он верил в каждое свое слово. Он не был просто жадным до власти маниакалом. Он был фанатиком. А фанатики, как известно, самые опасные противники. Их не остановить деньгами или угрозами. Их можно только уничтожить.
Но как уничтожить того, кто держит тебя в позолоченной клетке?
Она подняла голову и окинула комнату новым, более пристальным взглядом. Роскошь здесь была не для комфорта. Она была частью системы давления. Напоминанием о том, какими ресурсами обладают ее тюремщики. Шелк, антиквариат, розы – все это кричало: «Мы можем позволить себе все. И ты – ничто».
Ее взгляд упал на розы. Безупречные, с бархатными лепестками. И вдруг она вспомнила. В холле, на похоронах, тоже были цветы. Лилии. Символ смерти. А здесь – розы. Символ… чего? Любви? Нет. Шипы. За шипами скрывалась угроза.
Она встала и подошла к вазе. Провела пальцем по прохладному лепестку. Цветок был идеальным. Слишком идеальным. Без единого изъяна, без запаха. Как пластиковый.
И тут до нее дошло. В этой комнате не было ничего личного. Ни одной случайной вещи, ни одной пылинки. Все было стерильно и продумано. Как лаборатория. Или как камера для наблюдения.
Она медленно обернулась, вглядываясь в узоры на обоях, в резные завитки люстры, в темное стекло картины в позолоченной раме. Где здесь могли спрятать камеру? Микрофон? Они наблюдали за ней прямо сейчас? Видели, как она мечется по комнате, как плачет от страха?
Мысль о том, что за ней следят, была почти невыносимой. Но вместе с ней пришло и первое, хрупкое понимание. Если за ней наблюдают, значит, ее игра еще не закончена. Калеб хочет видеть ее реакцию. Значит, у нее еще есть возможность влиять на ситуацию. Пусть и в рамках этой чудовищной роли.
Она – «незаконная дочь», шпионка, проникшая в логово. Теперь ей предстояло сыграть новую роль – роль испуганной, сломленной, но все же «сестры», которая пытается осмыслить свое новое положение. Роль подопытного кролика, который еще не знает, что его готовятся вскрыть.
Александра глубоко вздохнула, выпрямила плечи и подошла к зеркалу над камином. Из него на нее смотрела бледная, испуганная девушка с растрепанными волосами и огромными глазами, полными ужаса.
«Соберись, – прошептала она своему отражению. – Ты хотела правды. Ты ее получила. А теперь придется за нее побороться».
Она медленно, с невероятным усилием воли, заставила уголки своих губ дрогнуть в подобии улыбки. Слабой, растерянной, но все же улыбки. Улыбки человека, который пытается найти силы в безвыходной ситуации.
Если они наблюдают, пусть увидят это. Пусть увидят не сломленную жертву, а девушку, которая пытается примириться со своей судьбой.
Это была ее первая, крошечная контратака в этой тихой войне. Войне, где ее единственным оружием пока что была ложь.
Глава 4
Спустя несколько часов, которые показались вечностью, в двери с тихим щелчком повернулся замок. Александра, сидевшая в кресле с томиком Шекспира (книга была бутафорской, просто частью декораций), вздрогнула и подняла голову. В дверях стояла немолодая женщина в строгом сером платье и белом фартуке – экономка, с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего.
«Ужин подан, мисс, – произнесла она безразличным, отрепетированным толом. – Вас ждут в столовой».
Вас ждут. Не «спуститесь», не «пройдите». «Вас ждут». Как важного, долгожданного гостя. От этого становилось еще более жутко.
Александра молча кивнула и последовала за женщиной по бесконечным, замысловатым коридорам. Ее ноги были ватными, а в животе все сжалось в один тугой, тревожный узел. Она не знала, чего ожидать. Новых унижений? Открытой агрессии? Или чего-то более изощренного?
Экономка распахнула высокую двустворчатую дверь, и Александра замерла на пороге.
Столовая была огромным залом с темными дубовыми панелями и гобеленами на стенах, изображавшими мрачные охотничьи сцены. В центре стоял невероятно длинный стол, способный усадить человек тридцать, но сейчас он казался особенно пустынным. На его полированной поверхности, как на островке, были сервированы три прибора на одном конце.
И за столом сидели они.
Калеб во главе, на председательском месте. Справа от него – та самая хрупкая девушка с пустыми глазами, которую Александра мельком видела в холле. Изабелла. Она не смотрела на вошедшую, ее взгляд был прикован к серебряной вилке, которую она медленно вращала в тонких пальцах.
Слева от Калеба сидел немолодой мужчина, которого Александра помнила по похоронам, – дядя Люциус. Он опирался на изящную трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Его проницательные, умные глаза внимательно и без всякой враждебности изучали Александру с ног до головы.
«А, вот и наша запоздалая пташка, – произнес Калеб. Его голос прозвучал громко в тишине зала. – Проходи, садись. Не стесняйся. Это же семья».
Он указал на единственный свободный стул, расположенный по правую руку от Изабеллы. Место, идеально подходящее для наблюдения за ней со всех сторон.
Александра заставила себя сделать шаг, потом другой. Паркет под ее каблуками отзывался гулким эхом. Она скользнула на стул, чувствуя себя лабораторной мышью, которую только что поместили в новый лабиринт.
«Изабелла, Люциус, вы уже знакомы, – продолжил Калеб с легкой ухмылкой. – Ну, так… визуально. Позволь представить официально. Это Александра. Наша… newfound sister».
Изабелла на мгновение подняла на нее глаза. В их серой глубине не было ни любопытства, ни злобы. Лишь смутная тоска и, возможно, страх. Она тут же опустила взгляд.
«Очарована, – сухо сказал Люциус. Его голос был низким, бархатистым, и в нем не было насмешки Калеба. Он просто констатировал факт. – Добро пожаловать в нашу скромную обитель».
Словно по невидимому сигналу, в зале появились слуги. Бесшумные, как тени, они расставили на столе изысканные блюда: прозрачный бульон с трюфелями, запеченного фазана, воздушные овощные суфле. Вино в их бокалы налил лично Калеб. Ритуал был безупречным, отточенным до автоматизма, и от этого становилось не по себе.
Первые несколько минут прошли в гнетущем молчании, прерываемом лишь тихим звоном приборов. Александра заставила себя поднести ложку ко рту. Еда была восхитительной, но она стояла в горле комом.
«Ну что, Александра, – начал Калеб, отпивая вина. – Освоилась немного в своих апартаментах? Все необходимое есть?»
«Да, спасибо, – тихо ответила она, глядя на свою тарелку. – Комната… очень красивая».
«Отец всегда стремился к эстетическому совершенству во всем, – вступил Люциус. Его пальцы медленно водили по ножке бокала. – Считал, что окружающая среда формирует сознание. Красота, лишенная души, – лучший фон для интеллектуальной работы. Не находишь?»
Вопрос висел в воздухе. Это была не светская беседа. Это был тест.
«Наверное… – осторожно сказала Александра. – Но иногда душа ищет уюта, а не совершенства».
Люциус чуть заметно улыбнулся, будто получил ожидаемый ответ.
«Уют – это иллюзия, созданная для слабых, – парировал Калеб. – Сильные духом создают собственный уют из власти и контроля».
Изабелла вздрогнула, будто от удара током. Ее вилка с тихим лязгом упала на тарелку. Все взгляды устремились на нее.
«Извини, – прошептала она, глядя на Калеба умоляющими глазами. – Я нечаянно».
«Ничего страшного, сестра, – его голос стал сладким, как сироп, но глаза остались ледяными. – Нервы. Понимаю. Появление новой… родственницы после всех этих лет не может не волновать».
Он перевел взгляд на Александру.
«Изабелла всегда была очень чувствительной. Как и наша мать. К сожалению».
В его словах прозвучала не просто констатация, а обвинение. Словно чувствительность была пороком.
Изабелла сглотнула и, не поднимая глаз, тихо, почти шепотом, произнесла:
«Твои глаза…»
Александра замерла.
«Что с моими глазами?» – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Изабелла наконец подняла на нее взгляд, и в ее глазах было что-то дикое, испуганное.
«Они… они как у нее. Как у Призрака».
Слово повисло в воздухе, холодное и зловещее. «Призрак».
Калеб медленно поставил бокал. Звук был оглушительным в наступившей тишине.
«Изабелла, – его голос резанул, как лезвие. – Мы договорились не вспоминать о грустном. Особенно за ужином».
«Но Калеб, посмотри! – в голосе Изабеллы послышались истеричные нотки. – Правый глаз! Этот сектор… Зеленый. Почти такой же!»
«Я сказал, хватит!» – его рык заставил задрожать даже Люциуса. Он не кричал, но его низкий, подавленный голос был полон такой неконтролируемой ярости, что по коже Александры побежали мурашки.
Изабелла съежилась, словно от удара, и замолчала, уставившись в тарелку. По ее щеке скатилась единственная слеза.
Люциус кашлянул, пытаясь разрядить обстановку.
«Старые раны, – сказал он, обращаясь больше к Александре, чем к кому-либо еще. – Иногда они ноют при смене погоды. Или при появлении новых… лиц».
Калеб откинулся на спинку стула, взяв себя в руки с пугающей быстротой. Его лицо снова стало маской холодной учтивости.
«Прости за эту сцену, Александра. Семейные demons. У всех они есть. Надеюсь, ты не будешь судить нас слишком строго».
Александра сидела, онемев. Ее разум лихорадочно работал. «Призрак». Так они называли ту самую Лилию. Пропавшую дочь. И ее глаза… ее глаза были похожи. Это совпадение было тем крючком, на который она попала, и тем якорем, который теперь тянул ее на дно. Они не просто видели в ней самозванку. Они видели в ней призрака. Напоминание о их собственном грехе, их тайне, их боли.