А. Роуден – ХИМЕРА: Наследство Химеры (страница 5)
Они двигались дальше. Портрет за портретом. Мужчины с властными, нередко жестокими лицами, женщины с холодной, отстраненной красотой.
«Его сын, Себастьян, – Калеб кивнул на следующее полотно, – понял, что будущее не за промышленностью, а за информацией. Он скупал газеты, создавал информационные агентства. Он был одним из первых, кто осознал силу пропаганды. Что правда – понятие растяжимое, и тот, кто контролирует нарратив, контролирует реальность».
Александра слушала, и ее охватывало странное чувство. Это был не просто урок генеалогии. Это была демонстрация силы. Калеб показывал ей, что власть Блэквудов – не случайность последнего поколения, а кропливо выстраиваемая пирамида, возводимая десятилетиями.
«А это – наш дед, Кассиус, – Калеб остановился перед портретом человека с пронзительными, почти безумными глазами. – Он перенес свои интересы в политику. Консультировал президентов, помогал начинать войны и заканчивать их. Но он разочаровался. Он понял, что политики – марионетки с ограниченным сроком годности. Истинная же сила должна быть надгосударственной. Вне времени».
Они подошли к конце галереи. И вот, на самом почетном месте, висел тот самый портрет – Магнус Блэквуд в молодости. Те самые глаза, которые она видела в интернете. Разного цвета. Один – холодно-синий, как лед, другой – темно-карий, как старая кровь. Он смотрел с полотна с высокомерным, почти презрительным спокойствием.
«И вот, наконец, наш отец. Магнус, – голос Калеба изменился, в нем появились нотки почти религиозного пиетета. – Он понял, что все его предки бились около да около. Деньги, информация, политика… Все это инструменты. Но инструмент, который не ломается, не стареет и не предает, – это человеческий разум. Он осознал, что последний рубеж, последняя terra incognita – это не космос и не океанские впадины. Это пространство между нашими ушами».
Калеб повернулся к Александре, и в его глазах горел тот же огонь, что и на портрете у отца.
«Он изменил мир, но мир так об этом и не узнал. Он не стремился к славе. Слава – для шутов. Он стремился к фундаментальному сдвигу. К переписыванию правил человеческого существования».
«И… и ты считаешь это правильным?» – осторожно спросила Александра, стараясь, чтобы в голосе звучало не осуждение, а робкое любопытство. «Переписывать людей, как компьютерные программы?»
Калеб улыбнулся, словно радуясь вопросу ребенка.
«А разве нет? Вся наша цивилизация – это попытка переписать нашу жестокую, животную природу. Законы, мораль, образование – все это инструменты контроля и модификации поведения. Отец просто нашел способ делать это точечно, эффективно и необратимо. Он не создавал монстров. Он… корректировал ошибки эволюции. Убирал страх, слабость, иррациональные привязанности. Очищал разум для того, чтобы им можно было эффективно управлять».
«Управлять… для чего?» – прошептала она.
«Для порядка, Александра. Для прекращения хаоса, который люди называют "свободой воли". Представь мир без войн, потому что лидеры будут лишены агрессии. Мир без преступности, потому что преступники будут лишены асоциальных импульсов. Мир, где каждый занимает свое предназначенное место и счастлив в нем. Разве это не прекрасная цель?»
Он говорил с таким фанатичным убеждением, что на секунду она почти почувствовала гипнотическую притягательность этой идеи. Мир без боли. Но ценой чего? Ценой души? Ценой того, что делает человека человеком?
«Это звучит… грандиозно, – выдавила она, снова опуская взгляд, играя роль впечатленной, но напуганной девушки.
«Это и есть грандиозно, – поправил он ее. – И мы, Блэквуды, – архитекторы этого нового мира. Мы не будем править из дворцов. Мы будем править из лабораторий. Наш трон – это кресло оператора "Химеры".»
Он положил руку на ее плечо. Его прикосновение было холодным, даже сквозь ткань блузки.
«И теперь ты – часть этого. Твое появление здесь – не случайность. Это знак. Возможно, отец послал тебя, чтобы ты стала моим самым сильным союзником. Наследница, обретшая свою семью в самый нужный момент».
Александра почувствовала, как ее тошнит от этой идеи. Он уже строил планы, вплетая ее в свою больную фантазию. Он видел в ней не жертву, а инструмент. И это было страшнее.
«Я… я не знаю, смогу ли я… – она замялась, стараясь изобразить смятение. – Все это так ново и сложно».
«Не сомневайся в себе, – его пальцы слегка сжали ее плечо. – Ты – кровь Блэквудов. Это в тебе. Возможно, тебе просто нужно… помочь его в себе пробудить».
В его словах прозвучала тонкая угроза. «Помочь» – это явно означало те самые «тесты», о которых шепталась Изабелла.
Он отпустил ее и снова повел по коридору, но теперь уже к ее комнате. Экскурсия была окончена. Урок усвоен: ты в логове династии, которая поколениями стремилась к абсолютной власти, и теперь ты в центре их главного проекта.
Когда дверь ее комнаты снова закрылась, Александра прислонилась к ней спиной, переводя дух. Ее ум лихорадочно работал. Он не просто одержим. Он видит себя мессией, спасителем человечества от него самого. И такая одержимость не знает компромиссов. Она не остановится ни перед чем.
Игра началась. И теперь она знала, что ее оппонент – не просто злодей. Он – фанатик с видением. А бороться с видением гораздо сложнее, чем с простой жаждой власти. Ей предстояло притвориться, что она разделяет это видение. Притвориться, что она готова стать «наследницей». Это была самая опасная ложь в ее жизни.
Глава 7
День тянулся мучительно медленно. Время в комнате без окон текло иначе, то сжимаясь до размеров испуганного сердечного ритма, то растягиваясь в липкую, бесконечную паутину часов. Александра пыталась читать, но слова снова уплывали. Она расхаживала по комнате, мысленно репетируя каждую возможную фразу, каждую реакцию. Она должна была быть идеальной.
После обеда, который ей принесли в комнату, дверь снова открылась. На пороге стоял не Калеб и не безликая экономка, а Люциус Блэквуд. Он опирался на свою трость с волчьим набалдашником, и его взгляд, внимательный и спокойный, был на ней устремлен.
«Александра, – произнес он, и его бархатный голос звучал почти тепло. – Не желаешь ли составить компанию старому человеку за чашкой чая? Калеб погружен в свои проекты, а Изабелла… неважно. Мне бы не хотелось, чтобы ты скучала в одиночестве».
Это была не просьба. Это было следующее испытание. Но в отличие от Калеба, Люциус не давил. Он приглашал. И от этого было еще опаснее.
«Я… я бы с удовольствием», – тихо ответила Александра, вставая и сглаживая складки на платье. Она изобразила робкую улыбку.
Люциус провел ее не в столовую, а в небольшой, уютный кабинет, расположенный в другом крыле особняка. Здесь было меньше помпезности и больше настоящего, прожитого комфорта. Книги на полках были потрепаны, в камине потрескивали дрова, пахло старым деревом и хорошим табаком.
«Садись, дорогая, – он указал тростью на глубокое кожаное кресло у камина. – Английский или травяной?»
«Английский, пожалуйста. С молоком».
«Отличный выбор», – он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Он медленно, с привычной ловкостью, разлил чай по тонким фарфоровым чашкам.
Александра взяла свою чашку, чувствуя, как дрожат ее пальцы. Она поставила ее на стол, чтобы не пролить.
Люциус устроился напротив, откинувшись на спинку кресла. Он не спешил. Он наслаждался ритуалом, ароматом, тишиной.
«Ну, как тебе наша семья?» – наконец спросил он, и его вопрос прозвучал так, будто он спрашивал о погоде.
Александра опустила глаза в свою чашку.
«Все… очень необычно. Я все еще не могу поверить, что это происходит».
«Да, понимаю. Это должно быть ошеломляюще. Один день – и вся твоя жизнь перевернута с ног на голову». Он сделал глоток. «Расскажи о себе. О своей… прежней жизни. Где ты росла?»
Первый вопрос. Прямой и опасный. Она приготовилась.
«В городе. В обычной квартире. Мама… моя мама много работала. Она была учительницей». Она вплела правду – ее мать и в самом деле была учительницей литературы – в паутину лжи.
«Учительница, – повторил Люциус, как бы пробуя слово на вкус. – Благородная профессия. А как ее звали?»
«Мария, – имя сорвалось с ее губ само собой. Это было имя ее матери. Использовать его было рискованно, но выдумывать новое на ходу – еще рискованнее.
«Мария, – кивнул Люциус. – А отчество?»
«Владимировна». Еще кусочек правды. Ее сердце заколотилось. Он выстраивал базовую линию, проверяя на прочность.
«Мария Владимировна, – он снова кивнул, его лицо ничего не выражало. – И она никогда не рассказывала тебе о твоем отце?»
«Нет… Она говорила, что он был важным человеком, что их отношения были невозможны. Что она не хотела ему мешать». Александра сделала грустное лицо, глядя на огонь в камине. «Она умерла два года назад. Рак».
Еще правда. Горькая и болезненная. Она вложила в эти слова всю свою настоящую боль, и голос ее дрогнул сам собой.
Люциус наблюдал за ней внимательно, его глаза, казалось, фиксировали каждую микроскопическую деталь ее выражения.
«Приношу свои соболезнования. Должно быть, тебе было очень тяжело».
«Да, – прошептала она. – Было».
«И после ее смерти… ты решила найти отца?» – он перешел к следующему вопросу, мягко, но настойчиво.
«Сначала нет. Я… я не решалась. Боялась. Но потом поняла, что должна знать. Хотя бы посмотреть на него». Она подняла на него глаза, стараясь наполнить их искренней мольбой. «Я не знала, что… что он умрет. Я опоздала».