А.М. Сунгурский – У каждого своя зима (страница 1)
А.М. Сунгурский
У каждого своя зима
Глава 1. Две метки
Дуня стояла в проходе между плетнями и не пускала овец.
Они упирались ей в юбку, тянулись мордами к свету за воротами; сзади напирали новые, и от всей этой тесной, тёплой массы шёл пар. Впереди толкалась старая овца с отвисшим левым ухом. Дуня отодвинула её коленом, нагнулась к следующей и провела пальцем по двум выемкам. Лука, державший створку, смотрел на дорогу: там уже ждала нагруженная повозка, а Анисья Грачёва поправляла что-то у кобыльей морды.
— Эту пропусти, — сказал он. — Мы вчера её считали.
— А ночью она с другой поменялась, может быть. Ты знаешь?
Он потянул створку на себя. Овца подняла голову и протиснулась боком; следом полезли две молодые. Дуня растопырила руки, заслоняя им выход.
— Теперь твои. Закрой.
— Да чего ты их через одну ловишь? Пройдём до нижнего загона, там широкий воротец.
— Там ты всех выпустишь, а я потом бегай за каждой. Подержи здесь, недолго осталось.
Лука закрыл. От утренней сырости поперечина разбухла и не попадала в вырез. Пришлось приподнять всю створку, подпереть её сапогом. Он успел испачкать глиной тот сапог, который на рассвете долго смазывал, и теперь злился ещё и на это, хотя понимал, что мог бы совсем не смазывать перед дорогой.
Над дальним краем отары появилась шапка Саввы Кирилловича. Старик пробирался неторопливо, разводя животных голенями. Бурый шёл за ним: лохматый пёс умел не тратить силы внутри загона и только поворачивал голову, когда какая-нибудь овца слишком близко задевала его бок. У нижнего плетня Федот пытался перебраться поверх жерди с мешком через плечо.
— Зацепишь, — сказал Савва.
Федот поднял мешок выше, перевалился и действительно зацепил штанину. Повис на мгновение, выругался вполголоса, спрыгнул, глядя сначала на собственное колено, потом на Дуню.
— Я ещё ничего не сказала, — отозвалась она.
— Зато подумали.
— Откуда мне знать, чего ты там оторвал.
Федот принёс мешок к воротам. Внутри были обрезки верёвки, жестянка с краской и свёрнутый кусок старой дерюги. Он поставил всё перед Дуней и протянул ей палочку, один конец которой обмотал тряпицей.
— Удобно будет. Вчера попробовал на доске.
Она взяла палочку. Свою, слишком короткую, сунула за пояс.
— Вот за это спасибо.
Савва посмотрел на небо и поправил ремень, державший его сумку.
— Открывай, Лука. До белого камня она их не отпустит, а тут хоть поработаем.
Белым камнем называли обломок у старого корыта. Место это за три лета сделалось для них концом двора: за ним начиналась арендованная земля, а затем дорога к Александровскому. Вчера Дуня сказала, что до камня всех пересчитает ещё раз. Лука думал, что утром она забудет. По утрам всегда находилось что-нибудь, из-за чего люди отказывались от вечерней аккуратности: то лошадь не давалась, то пропадал нож, то надо было вернуть нанятому человеку оставленную в сарае вещь. Дуня не забыла.
Овцы пошли по одной. За воротами их принимал Аким Болдырев и отводил в широкий пустой загон, чтобы первые не вернулись на крик остальных. Лука считал своё, Дуня — своё. Пропуская свою овцу, она коротко касалась палочкой её затылка, и красный след оставался над серой шерстью. Старые выемки на ушах никуда не исчезали; краска нужна была теперь для глаз, для того расстояния, с которого Лука привык видеть одну отару.
Ему не нравились эти пятна. Он знал, что глупо на них сердиться. Дуня покупала своих овец отдельно, ещё тогда, когда отец был жив и мог спорить о чужой покупке с утра до обеда. Покупала на деньги, оставшиеся у неё после мужа, принимала сама, стояла возле ворот с той же прямой шеей. Лука лишь отвёл купленных к остальному стаду. С тех пор прошло два года; шерсть продавали вместе, работников нанимали вместе, ягнят вытаскивали одними руками, если помощь требовалась ночью. Лука помнил отдельных животных лучше, чем многие помнили своих дворовых птиц, и всё-таки всякий раз удивлялся, когда сестра говорила «мои».
Теперь это слово выступало поверх шерсти красными мазками.
На середине счёта одна овца вернулась. Аким не успел закрыть ей дорогу, потому что снимал с загородки ползший по земле конец верёвки. Она прошмыгнула ему за спину, ткнулась мордой между сестриных коленей, и Дуня, удерживая палочку, схватила её за бок.
— Эта уже была! — крикнул Лука.
— Вижу.
— Ты её второй раз не прибавь.
Дуня повернула к нему лицо. Краска попала ей на запястье, и она смотрела на брата так, будто он нарочно заставил её испачкаться.
— Лука, верёвку подними.
Лука поднял верёвку. Овца вырвалась и побежала к уже выпущенным. За ней, прижав хвост к задним ногам, протиснулся прошлогодний валух. Дуня пропустила его, назвала число, затем сама спросила у Акима, сколько вернулось. Один. Счёт продолжился.
Когда загон опустел, в углу обнаружился деревянный ковш, который искали со вчерашнего вечера. Бурый обнюхал его и отошёл. Федот поднял ковш с видом человека, способного извлечь вещь из любого затруднения.
— Вот, а на меня говорили.
— На тебя говорили: принеси, — заметил Савва. — Ты и принёс. Теперь чистый принеси.
Дуня сняла с пояса узкую книжицу, расправила загнутый уголок и прижала её к плетню. Карандаш у неё был привязан короткой ниткой; нитка не позволяла удобно писать, зато карандаш дважды за эту осень не потерялся в траве. Она занесла своё число и повернула книжицу к брату.
— Двести шестнадцать.
— У меня четыреста восемь.
— Вместе сколько?
— Я сложить умею, Дуня.
Она ждала, держа книжицу открытой. Лука назвал шестьсот двадцать четыре. Сестра записала итог; потом провела черту и закрыла книжицу. Больше не спросила ничего, даже о той вернувшейся овце. От этого ему стало стыднее за собственный голос.
Он ушёл осматривать нижний плетень, хотя осмотрел его ещё вчера.
Казалось, пастбище опустело уже сейчас. Вещи погрузили, кострище разобрали, у сарая осталось несколько белых щепок от сломанного ящика. Если они снова задержатся, их животные будут ходить здесь до вечера, но Лука ощущал, как земля перестаёт быть его. У родника лежала чужая новая верёвка: хозяин участка прислал человека проверить ограду и приготовиться к другим работам. За лето Лука приучился оставлять там свою чашку. Утром её уже положили ему в повозку.
Он заглянул под сарайный навес. На гвозде висело отцовское точило, небольшое, с треснувшей деревянной ручкой. Ночью собирались взять и его, потом кто-то отложил: тяжёлое, внизу у кошар имеется другое. Лука снял точило и пошёл к повозке.
Анисья выпрямилась прежде, чем он подошёл. Она была коренастая, в серой кофте, туго стянутой поясом; из-под платка выбивались два тёмных мокрых завитка. На повозке всё уже лежало по местам. Котёл привязали у задка, бочонок — ближе к оси, свёрнутые пологи — поверх мешков. Его точилу не оставили ни одного свободного угла.
— Положу сюда.
— Куда?
— На дно, под полог.
— Там ложки, соль и моя обувь. Моя, Лука Васильич. Не запасная для отары.
Он подержал точило на весу.
— Оно отцово.
Анисья перестала поправлять верёвку. Посмотрела на ручку, которую он сжимал, затем отвернула край полога.
— Дай. Но больше ничего отцова не неси, пока не спросишь.
Она переложила небольшой узел к себе на сиденье, устроила точило на его месте и прижала деревянным бруском. Лука хотел помочь, но Анисья отстранила его локтем: ей проще было закончить самой, чем объяснять, за какой конец подхватить.
Он достал из кармана деньги.
— Давайте за первые дни сейчас.
— За пять, как говорили. И моего овса до Новоселицкого. После уже посмотрим, сколько понадобится.
У неё была собственная гнедая кобыла и эта повозка с высоким передком. За двадцать дней дороги условились о восемнадцати рублях за её работу с лошадью; провиант для людей и покупной овёс шли отдельно. Если задержатся сверх двадцати, рассчитываться должны были подённо, о чём Анисья напомнила вчера при всех. Сейчас она отсчитала полученное, завернула в угол платка и спрятала у пояса.
— Дуне скажи, я взяла. А то она потом ещё свои достанет.
— У нас один расход.
— У вас один расход, а две руки в карманы лезут. Скажи.
С Федотом было условлено двенадцать рублей за весь путь до зимних кошар, с Акимом — двадцать четыре. Савва назвал свою плату первым и не стал торговаться: тридцать рублей, дорога обратно до Прасковеи и корм для Бурого. В эти числа Лука вчера старательно уложил предстоящие двадцать дней. Получилось меньше, чем он боялся, пока никто не называл цены; зато теперь каждое лишнее утро могло вынуть из кармана деньги. Дуня внесла свою часть общего запаса — чуть больше трети, по числу овец, — и держала у себя запись. Лука носил расходный кошелёк. Он согласился на это разделение охотно: считать сестра любила, а платить людям ему было приятно.
Аким подошёл к повозке за своей сумкой. В ней звякнуло железо.