А.М. Сунгурский – У каждого своя зима (страница 3)

— Я вчера на сухой земле стоял. Ночью слышал, как капало?

Лука слышал. На крыше сарая было столько отдельных стуков, что сперва казалось, там возятся воробьи. К утру дождь закончился, он обрадовался этому и больше о нём не думал.

Савва вынул из сапога прилипшую травинку, сунув палец за голенище. Переступил пару раз, прислушиваясь к ноге, и только после этого продолжил путь.

Позади скрипнула повозка. Анисья ехала не следом за овцами, а немного в стороне, выбирая твёрдую колею. Дуня шла возле её переднего колеса и одной рукой держалась за край доски; с другой стороны тянулась узкая полоса ровной земли, по которой уже побежали первые тени облаков. Небо расходилось, открывая над Александровским бледное осеннее солнце.

Лука поднялся на невысокий бугор и дождался, пока вся отара вытянется за ним. Отсюда красные метки едва различались. Животные сдвигались, прятали друг друга, обтекали старые колеи. Считать их взглядом было невозможно, но теперь он помнил два числа так же крепко, как общее.

Дуня вернулась на несколько шагов к пустым воротам. Лука видел, как она повернула створку и завела разбухшую поперечину в вырез. Потом догнала Анисью. Больше никто не оставался сзади.

Глава 2. Место для огня

Первый час Дуня всё прислушивалась, не зовут ли сзади. Так бывало, когда уходили из дома: мать окликала то с полотенцем, то с куском хлеба, завёрнутым на дорогу, а в последние годы отец мог выйти на крыльцо и сказать, что забылась совсем другая вещь, ради которой возвращаться не хотелось. Теперь за спиной тянулась только пыль от последней овцы. Люди остались впереди и по сторонам; никто не побежит следом с тёплой краюхой.

У повозки пахло кожей, овсом и недосохшим пологом. Дуня держалась за край передка, пока Анисья выбирала дорогу меж колей. Сзади, привязанный длинным поводом, шёл рыжий конь Луки. Брат то забирал его, чтобы посмотреть землю впереди, то возвращал к повозке: в тесном движении возле отары ему удобнее было пешком. Лошадь нагибалась за уцелевшей травой, натягивала повод, и Дуня несколько раз освобождала его из-под угла мешка.

— Сядь, — сказала Анисья. — Пока не размокло, довезу.

— Насижусь ещё.

— Все говорят, что насидятся. А потом я одна с вещами разговариваю.

Дуня поставила ногу на ступицу, придержалась за протянутую руку и села боком. Анисья подвинула свой узел, тот самый, который уступил место точилу. Кобыла повернула ухо, услыхав, как хрустнула доска.

Некоторое время ехали молча. Александровское оставалось в стороне, ниже складки земли; виднелись крыши, редкие деревья и длинная светлая полоса дороги. Над одной крышей поднимался дым. Дуне показалось, что там уже замесили хлеб и теперь ждут, когда печь возьмёт жар. Она сама хотела совсем другого жара: чтобы огонь больше не приходилось прятать от ветра ящиками и пологами, чтобы за водой можно было выйти во двор в тех же башмаках, в которых вернёшься к столу.

— Лука мне заплатил, — сказала Анисья. — За пять дней. Ты запиши.

Дуня вынула книжицу. Вчера они сошлись на девяноста копейках в день за дорогу, лошадь и повозку; за пять выходило четыре с полтиной. Она поставила число возле имени Анисьи и спросила, куплен ли овёс на первые дни.

— Куплен. К Лукиному рыжему тоже припасён, а то он всё думает, что тот с воздуха сыт.

— Он помнит.

— Хорошо, коли помнит. Я два раза помнить не могу.

Дуня закрыла книжицу. Анисья подняла кнутовище, показывая дорогу мальчику, который вёл по склону корову. Мальчик не понял, куда ему отойти, и потащил животное прямо поперёк движения. Корова упёрлась. Бурый с той стороны поднялся на ноги, но Савва свистнул, и пёс опять лёг. Овцы не спеша обогнули корову, словно она всегда стояла в этом месте.

— Язык при себе? — спросила Анисья у мальчика.

Тот приоткрыл рот.

— Ну так спроси, где пройти, а не тащи скотину за шею. Обойдём тебя, подожди.

Мальчик отпустил верёвку посвободнее. Дуня показала ему место за повозкой, куда через минуту стало можно перейти. Он поблагодарил едва слышно и побежал, оглядываясь на Савву; видимо, пугал его именно этот человек, хотя тот пока не сказал ни слова.

— Старики у всех одинаково выглядят, — заметила Анисья. — У него, поди, дома такой дед. Скажешь лишнее — до вечера ходишь виноватый.

Дуня засмеялась. Савва услышал смех и повернулся, однако уже пора было двигаться за головными. Он махнул Дуне и Анисье рукой и пошёл, высоко поднимая ноги над невидимыми отсюда неровностями.

Когда миновали мальчика, Анисья развязала узелок на платке и достала две монеты.

— Акимовы передать надо. Он в Александровском квартиру снимает, жена там. Если обратно кто встретится, не забудь и ты глазами смотреть.

— Я думала, она у него в деревне.

— Все думают. Она шьёт людям, у неё в Александровском заказов больше. А что у него в деревне? Дом брату остался, не станешь жить в чужом чулане, пока муж по пастбищам ходит.

Анисья снова завязала платок с монетами.

— А ты сама где зимой будешь? — спросила Дуня.

— Пока у сестры. Потом посмотрю.

— В тесноте?

— На середину кровати меня сестра не пустит, это уж верно. Зато есть даст без счёта.

Дуня улыбнулась, но Анисья покачала головой.

— Не думай, будто я вам в счёт ставлю. Вы наняли. У нас с тобой яснее, чем с иными родными.

Повозка подпрыгнула. Дуня придержала жестянку с краской, чтобы не ударилась о борт. Крышку закрыли неплотно, по краю тянулась подсохшая красная полоска. Пальцы снова испачкались, и ей стало смешно: утренняя работа кончилась, а краска всё ещё липла к рукам.

Савва показал место для первой остановки ещё издали. Низина начиналась пологим спуском; по одному краю земля держала редкую зелень, по другому серела глина, на которой стояла вчерашняя вода. Овец повели к траве, повозку оставили выше. Пока Аким с Федотом растягивали отару вдоль сухого края, Лука пошёл к глинистой полосе.

Дуня видела, как он пробовал землю носком сапога, потом наступил всей ступнёй и выдернул ногу с коротким злым движением. Савва смотрел с места и не мешал ему проверить самому. Дуня ждала, что сейчас старик скажет что-нибудь едкое, но он только спросил, высоко ли захлюпало.

— До подошвы всего.

— Овца и ниже подошвы бывает.

Лука сел на камень и начал счищать глину палочкой. Здесь они и останутся, решили без нового спора. Дальше земля просыхала, но к ней пришлось бы выходить через мокрое, а перед наступлением темноты возвращаться тем же путём к воде. За день прошли немного. У отары оставалось время пастись, и Дуня радовалась этому почти телом: с утра она замечала каждую голову, опускавшуюся к траве, будто сама не позавтракала.

Анисья выпрягла кобылу. Лука привязал рыжего подальше от мешков, где лежал овёс, и принёс котёл. На костёр хватало сухих обломков, собранных перед выходом; дальше придётся искать топливо по дороге. Дрова на всю осень на повозке не помещались.

Дуня разгребла место под огонь, выбрала из земли тонкие стебли, сложила рядом. Когда потянулась за следующей охапкой, Анисья остановила её:

— Дай рукам отдохнуть.

— Они у меня не кончились.

— У меня тоже. Иначе что мне за четыре с полтиной делать?

Дуня отступила и оглянулась на отару. Отпустить руки оказалось труднее, чем она ожидала. Она могла сесть, могла отойти за повозку и вынуть письмо Александры, которое везла в отдельном полотняном мешочке. Но Лука стоял у рыжего, прижимая ладонь к лошадиной шее, и она не хотела, чтобы он увидел письмо именно теперь.

— Я к воде, — сказала Дуня.

Савва указал ей место у нижнего склона. Там по желобку бежала вода и собиралась в вытянутом неглубоком корыте. Выше, среди травы, виднелась кладка из неровных камней; два из них удерживала новая доска. Место не было ничьим. Деревянный забор отгораживал небольшой огород, а возле забора стоял человек в рубахе, вытянутой на локтях.

Савва уже договорился с ним: напоят по очереди, не затопчут подход, дадут сначала пройти его коровам. Дуня набрала воды для котла, отнесла наверх и вернулась. К корыту нельзя было подвести всех сразу. Первые овцы пили, следующие давили сзади, толкая передних; Аким отгонял слишком близко подошедших, Федот держал правый край. Дунина юбка быстро намокла ниже колен, хотя она старалась стоять на камнях.

Лука пришёл после неё. Поставил рядом два пустых ведра, перешагнул через желобок и занял место, где стадо пыталось повернуть к огороду. Теперь они работали молча, короткими окликами направляя животных. Корыто опустошалось скорее, чем наполнялось, и приходилось ждать, пока новая вода покроет дно. Во время ожидания овцы тянулись к луже под бортом. Аким подправил полого лежавшую доску, чтобы вода уходила от ног, а не застаивалась в самом проходе.

В какой-то момент Дуня подняла голову и увидела, что солнце сдвинулось за плечо брата. Она бы сказала, они только начали. Руки уже заныли от постоянного движения: отвести, придержать, приподнять шерстяной бок, не дать жадной до воды морде лечь поверх другой. Вздохнув, она приняла от Луки полное ведро и понесла к крайнему корыту, меньшему, куда они отвели нескольких животных.

Хозяин вышел из огорода с маленькой девочкой. У девочки было большое яблоко, явно надкушенное кем-то другим: она держала его обеими руками, не зная, с какой стороны удобнее подступиться. Поглядев на овец, спросила у Дуни, все ли они её.