А.М. Сунгурский – У каждого своя зима (страница 4)

— Не все.

— А какие ваши?

Дуня указала на красную метку.

— С пятном.

Девочка долго выбирала взглядом.

— Я бы вон ту взяла. Она маленькая.

— Маленькие больше заботы требуют.

— Так ведь её и любить легче. На руки можно.

Дуня рассмеялась. Девочка отступила, решив, что над ней смеются, но Дуня позвала её ближе и дала прикоснуться к сухой шерсти на загривке молодой овцы. Животное терпело недолго; повернуло голову, чихнуло и ушло, оставив на детских пальцах запах, который девочка долго нюхала с удивлением.

Когда отара наконец отошла от воды, хозяин проводил их до забора. Лука протянул ему деньги, тот убрал, не разглядывая, и сказал, что через пару дней подсохнет. Дуня посмотрела на полосу глины. К тому времени им нужно будет уйти дальше; сухой участок останется другим людям.

К вечеру Анисья сварила густую похлёбку. Овцы лежали на пологом месте выше сырости, привыкая к новому кругу запахов. Федот первым попробовал устроиться возле котла, но Аким отослал его сменить Савву: тот с самого выхода всё время находился при отаре. Федот вскочил слишком быстро, пролив на сапог воду из кружки, и ушёл, на ходу встряхивая ногой.

— У него это к вечеру проходит? — спросила Анисья.

— Что?

— Прыгать.

Аким покачал головой.

— Спит ещё быстрее.

Лука улыбнулся. Дуня увидела у него привычную детскую складку возле рта, ту, которая в последнее время исчезала, как только появлялись посторонние. Он сидел прямо на земле, подкладывая под себя край мешка, и держал миску обеими руками. Он ел чужой ложкой. Отцовскую Дуня везла в полотняном мешочке с письмом, хотя брать не собиралась: просто мыла всё, что нашли в сарае, завернула и положила. Теперь и признаться было неловко, будто она увезла дорогую вещь тайком.

Савва пришёл последним. Опустился на перевёрнутый ящик, вытянул ноги и долго развязывал ремешок сумки. Дуня подала ему хлеб; он принял, не отрывая взгляда от узла, затем вдруг замер.

— Что? — спросила она.

— Крепко завязал. Пока руки тёплые были.

Она взяла ремешок, ослабила и вернула сумку. Старик достал маленький пузырёк, растёр несколько капель в ладонях, потом убрал его глубоко, словно больше никто не должен был видеть, что пальцам требуется помощь.

Дуня повернулась к костру. На голове Акима от отблесков огня появилась медная полоска; небо за его плечом уже посерело. Он рассказывал Луке, как прошлой зимой Марфа переделала шинель человеку, который велел сделать её совершенно новой, но сохранить старые пуговицы, ворот и подкладку. Чем больше вещей требовалось сохранить, тем меньше ткани разрешалось отпороть. В конце Аким замолчал, давая Луке самому представить результат.

— И что она ему сшила?

— То, что он просил. Он сказал, ничего не переменилось.

Анисья засмеялась громче всех. Савва покачал головой:

— Чего ж он носить её не мог? И не мучил бы женщину.

Потом заговорили об обратной дороге. Савва пояснил, что возвращаться в Александровское после перегона не собирается. Сын Николай живёт в Прасковее, зовёт к себе, работы по дворам старому хватит, если сидеть станет невмоготу.

— А на будущий год? — спросил Лука.

— На будущий год ты сам поведёшь.

Он сказал это легко, зачерпнув из миски, и Лука сперва улыбнулся, приняв за похвалу. Но Савва спокойно продолжал есть, и улыбка Луки пропала.

— Совсем, что ли?

— Не нанимался ещё. Посмотрю.

Дуня знала эту отговорку. Ею старик пользовался ещё летом, когда она спрашивала, поедет ли к сыну после их дороги. Тогда он говорил: надо сначала увидеть, как приготовились внизу. Сейчас до низа оставалось почти три недели, и он уже нашёл следующее «посмотрю».

Лука отставил пустую миску.

— Мы вам работу оставим. В кошарах можно, там ходить столько не надо.

— Ноги пока свои. Дойдём — там решим.

— У меня и место найдётся.

Савва поднял голову.

— Мне к Николаю надо, Лука. До ваших кошар дойду, рассчитаемся — и к нему.

Аким попросил хлеба. Анисья передала остаток, завернула нож в полотенце, и разговор свернул к тому, хватит ли завтра припаса или придётся покупать на дороге. Дуня подвинула Савве миску. Старик поблагодарил и спросил у Анисьи, где утром достать свежего; брату отвечать больше не стал.

Когда поднялась луна, Лука пошёл проверить край отары. Аким ушёл ему навстречу, чтобы поговорить о ночных сменах, а Савва лёг возле повозки, отвернувшись от костра. Дуня принесла Федоту миску. Он ел стоя, держа её неловко: не привык одновременно смотреть на овец и на собственную ложку. Она попросила, чтобы хотя бы сел.

— Тогда пропущу, — сказал он.

— Кого?

— Которые встанут.

— Они уже встают. Вон та, с чёрным носом. Видишь? И ничего пока от тебя не надо.

Федот посмотрел. Овца переступила ближе к лежавшей соседке и снова улеглась. Он сел на корточки, а Дуня осталась рядом, пока он ел. В темноте смешались цвета шерсти; красные метки исчезли раньше остальных различий, и теперь она видела только спины, отдельные уши и тёмные провалы между животными. Днём ей хотелось выделить своё; ночью всё вокруг принадлежало одному слуху.

— Лука Васильич сердится, — сказал Федот.

— С чего ты взял?

— Вы когда говорили, у него шея покраснела.

Она усмехнулась.

— У него она и от воротника краснеет.

— Это я знаю.

Дуня посмотрела на него. Он уже не улыбался, и она не стала отделываться ещё одной шуткой.

— Ему не нравится, что я уезжаю.

— А вы уезжаете?

— Уезжаю.

Федот провёл ложкой по миске, собирая со дна.

— Анисья говорила, хлеб печь будете.

— Буду, если с Александрой сойдёмся.

— У неё там лавка?

— Небольшая. Заказы берёт. Не всё сразу выходит, вот и зовёт.

— А вам лучше выходит?

Вопрос оказался таким простым, что Дуня некоторое время не знала, что на него ответить. Дома она пекла лучше многих. Но дома знала муку, печь и тех, кто будет есть; брат хвалил хлеб, потому что был голоден, отец искал корку потолще. Это не означало, что в Прасковее люди принесут ей деньги.

— Разное умеем, — сказала она. — Я попробую.

— Если выйдет, дайте мне знать. Приду покупать.