А.М. Сунгурский – Продано под чужим именем (страница 2)
— Кто привёз это?
— Вчерашняя машина. Из хранения.
— Из какого?
Инга вернулась и посмотрела на неё внимательнее.
— Ада дала адрес. Я не получала, только вскрывала упаковку. Что?
— Ничего.
— Тогда не стой на проводе.
Марта отступила. Белый удлинитель уходил от её каблука к прожектору.
— Картина тебе не нравится? — спросила Инга.
— Нравится — не нравится. Дело не в этом.
— Обычно дело именно в этом.
На картине со двором была показана не центральная площадка, а длинная полоса между стеной и мусорными контейнерами. Кто-то прислонил к кирпичу щит с остатком рекламной надписи. Из-за щита вырастала жёлтая трава. В окне наверху отражалось другое окно, и от этого тесный двор словно продолжался там, куда нельзя было попасть.
Марта ощутила неприятное движение в животе.
Эта картина была хороша.
Не тем отвлечённым образом, которым хорошей называют добросовестную работу знакомого. Она заставляла смотреть. В грубом сером пятне оставалось достаточно воздуха, чтобы глаз вернулся к траве. Изображённый щит был слегка завален; выровняй его, и всё развалилось бы.
Внизу стояло: «С. Роэн».
Марта потянулась к карточке и развернула её. С обратной стороны ничего не было.
* * *
Ада приехала через двадцать три минуты. В одной руке несла большой бумажный пакет, другой придерживала телефон у уха.
— Да, лично. Сегодня. Нет, я бы не стала так писать… Разумеется, можно сказать: событие исключительное.
Она закончила разговор и поцеловала Марту в щёку.
— Платье замечательное.
— Кто их написал?
— Давай не здесь.
В кабинете было тесно от цветов. Ада ставила все букеты на один низкий стол, где они мешали друг другу, но выбросить упаковку до прихода отправителей не решалась. На подоконнике лежали старые ценники. Марта прочитала один вверх ногами: «420 000».
— Это вещи из другого периода, — сказала Ада.
Марта подождала.
Ада сняла пальто.
— Я сейчас объясню.
— Ты мне говоришь или им репетируешь?
— Не начинай с враждебности.
Марта встала между ней и дверью.
— Кто написал картины?
Ада положила пальто на кресло, не повесив. Это было плохо: обычно она успевала поправить даже чужой воротник.
— У нас появилась возможность расширить проект.
— У кого у нас?
— У галереи. У тебя. Не делай вид, что я с самого начала работала одна.
— Я и не делаю.
— Есть люди, которые могут помогать. Ты же жаловалась, что не успеваешь.
Марта жаловалась на другое. В августе она сказала, что больше не хочет писать пустые магазины. Ада попросила закончить ещё две работы, а потом они обязательно поговорят о новом.
— Эти люди помогают кому?
— Нам.
Марта посмотрела на дверь. За ней девушка со стойки обсуждала с кем-то лёд. Льда должно было быть двенадцать килограммов, привезли восемь, и девушка не знала, какая из этих цифр означает катастрофу.
— Сними их, — сказала Марта.
— Сейчас нельзя.
— До открытия три часа.
— Их ждут.
— Кто?
— Люди, которые вложились в выставку.
Ада говорила тихо. Это действовало сильнее, чем если бы она повысила голос.
— Ты понимаешь, сколько стоит этот вечер? Ты видела каталоги? Сколько привезено работ из частных собраний? Это не та история, из которой можно выдернуть четыре вещи, потому что тебе не нравится решение.
Марта не сразу нашла ответ. Ада использовала тот же тон, которым прежде защищала её картины от чужих поправок.
— А мне вообще собирались сказать?
— Да.
— Когда?
Ада поправила ручку пакета.
— Сегодня.
В пакете лежали мужская рубашка и коробка с запонками. Марта увидела их, когда бумага разошлась у сгиба.
— Чьи это вещи?
— Подарок.
— Кому?
— Марта, пожалуйста. Дай провести вечер. Потом мы сядем и спокойно всё разберём.
Марта могла тогда выйти в зал, снять карточку с именем Роэна и позвать девушку со стойки. Могла сказать: это имя придумала я, вон те девять работ написала я, остальные вижу впервые.
Девушка спросила бы, почему в каталогах написано другое. Инга перестала бы вынимать крючок. Валентина, когда приехала бы, захотела бы знать, кто восемь месяцев переписывался с ней от имени немолодого художника.
На последний вопрос ответить было легко. Переписывалась Марта.