А.М. Сунгурский – Она опять врёт (страница 7)

Эльза Романовна вздохнула.

— Хорошо. С Диной договорись, я её на твоё окно поставлю. И потом документ возьми, что тебя вызывали.

— Да.

— Кира-то как?

Татьяна взглянула в сторону комнаты.

— Спит.

— Пусть поспит.

Начальница отключилась, и совет оказался бесполезным: Кира уже стояла за спиной матери, закутанная в одеяло.

— Мне в школу надо?

— Пишут, ко второму уроку.

— Я не пойду.

Татьяна поставила на плиту маленькую сковороду.

— Давай сначала поедим.

— Ты можешь просто сказать: надо или не надо?

— Я могу сказать, что сейчас пожарю тебе яйцо. Остальное узнаем.

Дочь села на табуретку, подвернула под себя ногу. Одеяло волочилось по полу. Татьяна уже не стала поправлять.

Двенадцатого февраля Кира тоже сидела на этой табуретке. На ней были школьные брюки, мокрые ниже колен. Она вошла, бросила рюкзак и первым делом попросила три тысячи.

— На что? — спросила тогда Татьяна.

— Надо.

— Мне тоже надо. Кира, говори нормально.

Дочь достала телефон и положила перед ней. На экране была переписка с Никитой Савельевым. Его круглая фотография, его имя. Татьяна помнила фотографии в этом возрасте: мальчики опускали голову и снимали себя снизу, чтобы казаться злее.

«Завтра принесёшь три штуки. Иначе твоей матери ещё устроим».

Татьяна перечитала сообщение, пока эти три тысячи не перестали быть деньгами.

— Что значит «ещё»?

Кира молчала. Она заранее приготовилась к этому молчанию: села так, чтобы мать видела мокрые штанины, но не видела её лица.

За два дня до того Татьяна упала возле служебного входа в прачечную. Несла мешок белья, поскользнулась на сливе, который прихватило морозом. Мешок разошёлся по шву; простыни вывалились прямо в грязный снег. Дина смеялась и одновременно помогала ей подняться. Татьяна сама засмеялась, потому что больно не было, только обидно за новую подошву, которую в магазине называли нескользкой.

Снимать себя она никого не просила.

Никита проходил мимо с двумя приятелями. Снял издалека, затем приблизил кадр: Татьяна на четвереньках собирала разлетевшееся бельё. Кто-то наложил на видео музыку и подписал: «Доставка королевы». Ролик попал в детскую переписку. Кира узнала её сразу — по пальто с белой пуговицей на манжете вместо чёрной.

Об этом ролике Татьяна узнала уже после сообщения про три тысячи. Смотрела его с телефона дочери, чувствуя, как глупо раскрывается рот у женщины в кадре. Хотелось сказать, что на самом деле было не так. Но было именно так: она упала, Дина смеялась, мешок порвался.

Потом Татьяна взяла свой телефон и позвонила Дмитрию Савельеву.

Он не поверил. Это было хуже всего. Сказал: «Подождите, я с ним поговорю», — словно она могла стоять на кухне с готовым доказательством и ждать, пока он придумает, как защитить сына.

Татьяна отправила снимок в родительский чат. Написала: «Теперь объясните мне, что это». Светлана Погодина ответила первой: «Разбираться немедленно». Татьяне в тот вечер даже понравилось, как быстро она включилась.

Потом было три дня звонков, голосовых сообщений и предложений всем собраться. Никита перестал ходить в школу, потому что его мать решила до выяснения держать его дома. Кира один раз спросила, будут ли из-за такого сажать. Татьяна ответила, что пусть думает тот, кто это пишет.

В понедельник позвонила Инна Дёмина.

Яся показала ей другой разговор. Там был тот же снимок, только отправленный Кирой подруге, и под ним фраза: «Прикинь, если я это маме скину». Ниже Яся спрашивала, написал ли Никита на самом деле. Кира отвечала: «Нет, но заслужил».

Инна приехала к ним вечером, привезла Ясю. Четыре человека сидели на кухне, где для четырёх человек не было места. Татьяна велела дочери открыть переписку целиком. Кира отказалась. Тогда Инна молча положила на стол телефон Яси.

У Яси дрожали колени. Она спрятала их под табуретку, а потом сказала:

— Я не знала, что ты правда отправишь.

Кира посмотрела на неё с ненавистью.

Она не призналась сразу. Сперва сказала, что написала это для шутки, но Никита до того угрожал устно. Потом — что он не грозил, однако мог бы. После третьего вопроса крикнула матери: «Я из-за тебя вообще-то!»

Татьяна ударила ладонью по столу. Чай выплеснулся из чашки Инны. Яся заплакала, хотя её никто не трогал.

Теперь Татьяне было страшнее всего вспоминать не этот крик. Страшнее — несколько минут перед ним, когда она уже всё поняла, но всё ещё искала, что сказать Инне, чтобы та ушла и они могли разобраться без свидетелей.

На следующий день они с Кирой пришли в школу. В кабинете были Савельевы, Любовь Андреевна и заместитель директора. Никита сидел между родителями и смотрел в пол. Когда Татьяна стала извиняться, он поднял глаза.

— Она всем написала, что я деньги отбираю.

— Я знаю, — ответила Татьяна.

— Мне теперь как идти?

Ответа у неё не было. Его мать, Людмила, плакала тихо, вытирая щёки двумя сложенными салфетками. Дмитрий сидел неподвижно и сказал только один раз:

— Вы нам взрослую жизнь испортить готовы были, а теперь «знаю».

Позже Светлана написала Татьяне: людям сообщили обвинение, людям нужно сообщить, что оно оказалось неправдой. В этом она была права. Татьяна не смогла оспорить саму необходимость исправить сказанное и потому не стала спорить о форме.

Голосовое она записывала пять раз. На четвёртый Кира заперлась в ванной и сказала, что выйдет, когда мать «перестанет позориться». На пятый Татьяна нажала отправку.

Она сообщила, что обвинение было ложным, что Никита денег не требовал, а она поверила изображению переписки, не разобравшись. Попросила не пересылать первоначальное сообщение и не обижать мальчика. Последние слова — «Я прошу у всей семьи прощения» — прозвучали чужим голосом, сдавленным и слишком торжественным.

Некоторые ответили сердечками. Татьяна не знала, что они означают.

В начале марта, сдавая своё пальто, соседка упомянула три тысячи. Про ролик с прачечной она ничего не знала, а про голосовое знала почти дословно.

Яйцо зашипело громче. Татьяна убавила огонь.

— Ты его с обеих сторон? — спросила Кира.

— Как обычно.

— Не надо переворачивать.

— Ты же всегда просила…

— Сегодня не хочу.

Татьяна накрыла сковороду крышкой. Кира взяла мандарин с записки Олега и стала его чистить, всё ещё не вылезая из одеяла.

— Любовь Андреевна ответила, — сказала мать.

Пальцы дочери замерли.

— Что?

— Говорит, не ходила к кассе. Ушла домой.

— Она врёт.