А. Л. Пламенев – Свет, опалённый пламенем. (страница 4)
«Тарис, мы слышали о том, что произошло в пустошах. Ты не один. Город боготворит тебя».
«Я ценю это, Агнетта. Я должен был вернуться. Я обещал».
«Помни, обещания — не только слова, но и выбор. Не отдавай свое сердце ради силы».
Её слова отложились в голове, как шрам: мягкие, но глубокие.
Ночь шла по часам; я видел лица тех, кто пришёл: раненые воины, матери, что искали сыновей, и дети, что прятались за коленями стариков. Каждый приносил свою тень, и в этой сводке тишины я понял — возвращение домой не было простым движением по дороге; это был мой долг.
На рассвете меня отпустили из палаты: в городе у меня были свои обязанности. Но прежде всего — дом. Я шёл через рынок; торговцы уже раскладывали свои товары, но когда меня узнали, тихо снимали головные уборы. Рыночная площадь наполнилась шёпотом, боготворящим меня.
Я переживал, подходя к дому: мои колени дрожали, как у ребёнка, который порвал новую куртку. Я не знал, как отреагирует жена на мою рану, но я верил, что даже будь я калекой — она не отречётся от меня.
Мейра была дома — окно её комнаты мягко светилось огнём лампады. Сердце разорвалось на части: острая боль в руке тянула к земле, но мысль о любимой давала силы.
У ворот стояла Мейра. Она выглядела слабее, чем в моих воспоминаниях, но её глаза всё так же смеялись. Я снял плащ, подойдя к ней, и в тот момент казалось, что весь город замер.
«Я ждала...» — видимо, она хотела добавить что-то ещё, но закусила губу. Я знал эту привычку: она так делала, когда боялась показаться слабой.
«Я ведь держу своё слово. Ты знаешь».
Мейра подошла ближе. Она провела кончиками пальцев по моей руке, осторожно, как будто боялась потревожить что‑то скрытое. Ее пальцы наткнулись на повязку. Глаза загорелись тревогой:
«Рана серьезная?»
«Такая же, как и мои обещания», — холодно ответил ей я.
«Значит, всё плохо…» — сказала она и взглянула на меня; её глаза наполнились блеском слез. Я улыбнулся, тяжело, но искренне.
Я понял, что мое возвращение — это не просто везение, а долг, который своим весом сдавливал моё сердце.
Когда мы вошли в дом, Мейра сразу засуетилась: принесла чистую одежду, налила наваристого травяного чая, предлагала омыть меня, словно немощного старика.
«Я не калека», — со сталью в голосе сказал я.
Она не ответила. Вместо этого села рядом на край кровати и взяла мою здоровую руку в свои. Пальцы у неё были холодными — она всегда мёрзла по вечерам, даже летом.
«Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — Не о битве. О чём угодно».
Я молчал. О чём говорить, когда внутри ещё грохочут мечи и крики умирающих?
«Тогда я расскажу, — она улыбнулась уголками губ. — У соседей родился мальчик. Назвали Торном, в честь деда. А на рынке появился новый торговец пряностями — он привозит корицу с южных островов. Я купила немного, думала, ты обрадуешься».
Она говорила, и я слушал. Не слова — голос. Тёплый, тихий, живой. Он отгонял холод, который поселился в груди после пустоши.
«Ты злишься, что я ушёл», — сказал я.
«Нет, — она покачала головой. — Я злюсь, что ты не взял меня с собой».
Я посмотрел на неё. В её глазах не было упрёка. Только усталая решимость.
«Ты бы умерла», — сказал я.
«Может быть. Но я хотя бы была бы рядом».
Она легла рядом, положив голову мне на плечо. Её волосы пахли лавандой — той самой, что росла у неё в садике за домом. Я закрыл глаза и представил этот садик: кривые грядки, пугало, которое она нарядила в мою старую накидку, яблоню, что ни разу не дала плодов.
«Знаешь, — прошептала она, — я посадила новые розы. Белые. Ты говорил, что белые — к разлуке. А я посадила, потому что они красивые. И чтобы, когда ты вернёшься, мы могли просто смотреть на них и ни о чём не думать».
Я не ответил. Горло сдавило.
«Ты вернулся, — сказала она. — Значит, розы врут».
Мы легли в кровать, когда город за окном уже глубоко спал. Рана напоминала о себе болью, но болело и сердце — картины поля боя появлялись в моей памяти тяжёлым грузом. На меня давили потери среди моих людей так же сильно, но как и мокрые глаза моей возлюбленной. Она была рядом, держала меня за целую руку, и, как прежде, мы помолились вместе. Мейра гладила меня по голове как ребёнка, но в этих прикосновениях было больше мужества, чем в речах бывалых воинов.
Она уснула первой — я слышал, как её дыхание выровнялось, стало глубже. А я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, боясь пошевелиться, боясь разбудить её.
Сон опустился, словно наковальня на мою голову. Я стоял посреди поля, где трава была чёрной и липкой, будто сама земля истекала кровью. Небо над головой горело странным багровым светом, и из тёмных рвов в земле поднялись фигуры — нежить: скрученные, рваные тела, глаза их светились холодным зеленоватым светом. Каждый мой шаг отзывался эхом, как удар в колокол.
«Защити меня», — прошептал я вслух, но слова разлетелись в пустоту.
Я схватил меч, но лезвие его стало тяжелым, будто сделано из смолы. Каждое движение давалось с усилием; воздух резал легкие, и голос моей молитвы тонул в шепоте мёртвых. Нежить наступала волнами, их руки тянулись с одинаковой, зловещей решимостью.
И тогда, посреди морока, появилась другая фигура — выше всех, в плаще, который поглощал свет. Его глаз не было видно; вместо них — пустота, из которой доносился тихий, сладковатый голос.
«Тарис, — сказал демон. — Ты держишься за присягу, но знаешь ли ты цену? Ты столько потерял».
«Уйди», — коротко отрезал я, и меч в моей руке вспыхнул на мгновение, словно вспышка правосудия.
«Однажды, — продолжил демон, — ты согласишься. Не потому что ты слаб; потому что мир потребует жертв, а ты устал. Я предложу то, что вернёт утраченные части, что снимет боль с близких. Ты назовёшь это необходимостью».
Слова были как яд — точные и терпкие. Перед глазами вспыхивали картины: Мейра с усталыми руками, дом, где нет смеха, роща, что высохла. Демон не обещал мгновенного величия; он предлагал компромисс — один долгий вздох, один подписанный лист, одна тень на душе в обмен на то, что может быть утрачено.
«Я не сделаю этого», — горячо произнес я, но голос трещал, не потому что я боялся, а потому что семя сомнений уже проросло.
Демон улыбнулся так, что земля дрогнула.
«Тогда смотри, как умирают те, за кого ты борешься», — прошептал он, и из его пальцев посыпались искры, которые обрушились на нежить. Те, кто стоял в рядах врага, начали таять, но не в пламени: они растворялись в образах воспоминаний — лица, которые я не мог забыть, тени тех, кого я не сумел когда‑то спасти.
В каждой распадающейся фигуре слышался голос, напоминая о долге, о неотвратимости потерь. Боль, укор, жалость — всё это обнажалось в сердце, делая его удары медленнее и точнее, но тоньше смыслом.
Демон приблизился вплотную. Его шепот стал обещанием: «Когда придет ночь, и ты устанешь, я буду ждать. Не как враг, а как решение». Под кожей тянулось что‑то знакомое — не металл, не плоть, а завет, разломанный прежними испытаниями.
Сон не кончился победой. Я стоял над последней растаявшей фигурой, руки знали, что победа стоит дорого. Демон растаял в тумане, оставив за собой эхо: «Я приду — и ты согласишься».
Я проснулся в холодном поту. В комнате пахло железом и травами. Сердце было полно решимости, но та веточка сомнения, что вложил в него сон, не исчезла.
В мою дверь постучали.
«Кто там?» — пробурчал я, приподнимаясь в постели.
Дверь открыл Вехт — его лицо было в копоти и в заботах.
«Доброе утро, — сказал он и, не проходя дальше, положил свёрток на стол. — У меня для тебя подарок. Смотри сам».
Я молча распаковал предмет.
Металлическая пластина, кожаные ремни, пружины и штифты — протез выглядел грубовато, но функционально.
«Ты не был обязан, Вехт», — я с трудом улыбнулся. — «Ты уверен, что это будет работать?»
«Не обязан, но должен, — ответил Вехт спокойно. — Механика простая и надёжная. Тянешь ремни — пальцы сжимаются; штифты фиксируют положение. Сами пальцы кованы так, чтобы выдерживать удар и держать оружие».
Вехт присел рядом и поднял край протеза, показывая внутреннюю сторону.
«Вот место крепления, — пояснил он. — Тут будем цеплять к предплечью, вставим мягкую подкладку, чтобы не натирало. Я обработал края и пропитал ткань настоем из трав — пусть защищает от инфекции».
«Настоем?» — переспросила Мейра, стоявшая в дверях, глядя с тревогой. — «Что за травы?»
«Горькая смесь шалфея и зверобоя с марганцовкой, — ответил Вехт сухо. — Не для вкуса — для дела. Менять повязки и смазывать раз в день».
Я примерил протез. Он сел тяжеловато, пружины вздохнули.
«Чувство странное, — пробормотал я, пытаясь сжать пальцы. — Как будто чужая рука».
«Так и есть, — хмыкнул Вехт. — Но можно привыкнуть. Будут нужны тренировки: мышцы должны научиться тянуть пружины, кожа — привыкать, разум — посылать сигнал. Приходи через неделю на подтяжку, — добавил он и сунул мне мешочек с настоем и маленький набор инструментов. — Если что — я рядом».
Я одними глазами поблагодарил кузнеца.