А. Л. Пламенев – Свет, опаленный пламенем (страница 9)

Я не знал, было ли это по-настоящему. Но боль в груди была настоящей.

---

Иллюзия растаяла. Я снова стоял в зале замка Владыки. Пол под ногами был холодным, воздух — тяжёлым. Вехт стоял рядом, бледный, но живой. Энульмерон усмехался из тени.

«Ты прошёл», — голос Владыки раздался сверху. Он сидел на троне и смотрел на меня без улыбки. «Ты не убил безоружного. Ты не поддался искушению властью. Ты не отрёкся от своего бога, даже когда тебе предложили вернуть сестру. Твоя воля крепка».

«Что теперь?» — спросил я, поднимаясь на ноги. Тело болело, но дух был цел.

«Теперь ты получишь то, за чем пришёл. Помощь. Но не бесплатно. Услуга за услугу».

«Какую услугу?»

«Ты узнаешь позже. А пока — отдыхай. Завтра мы поговорим».

Владыка поднялся и исчез в тени. Я остался стоять посреди зала. Вехт подошёл ко мне и положил руку на плечо.

«Ты как?»

«Жив, — ответил я. — А это главное».

Глава 6 – Марионетка без нитей.

Над стенами замка тянулся крик ворон и запах запекшейся крови. Ночь была плотна, как бархат, и в её глубинах прятались звуки, от которых дрожали даже каменные плиты.

В свете факелов два силуэта выросли из тени: Владыка вампиров — высокий, с глазами, как расплавленные рубины, и в плаще, чьё движение напоминало расправленное крыло ночи — и его слуга Алукард, чья молодая жестокость сочилась из каждой черты, как ржавая кровь из старого кинжала.

Владыка сел на трон, сросшийся с корнями мерзлых деревьев, и пальцы его протянулись к чаше, полной густой тьмы, из которой поднимался пар. Алукард склонился, не смея нарушить молитву, не смея отвлечь власть. Между ними висела пауза — та, в которой принимаются приказы, решаются судьбы, и ломаются души.

«Тарис прошёл испытание, — произнёс Владыка голосом, похожим на шелест крыльев. — Его разум выдержал клинок, сердце не закричало от боли. Но его душа… она ещё светла».

Алукард улыбнулся, и улыбка эта не грела. Она резала, как наломанный край стекла.

«Светлая душа мешает нам только тогда, когда свет ярче, чем тьма, — сказал он. — Его свет — это топливо, Владыка. Мы можем направить его. Подмять под себя кланы, притянуть их за собою обещаниями спасения и власти. Паладин станет клином, разрушающим сопротивление, и щитом, прикрывающим наши тёмные дела. А когда он исчерпает себя — мы избавимся от него. Бесследно. Как гниющее дерево, что падает и растворяется в земле».

Владыка прислушался; его лицо не дрогнуло, но в уголках рта появилась тонкая трещина удовольствия.

«Играть на праведности света — искусство, и мы не впервые в нём, — проговорил он. — Тарис видит мир из своего окна веры. Если мы заставим его поверить, что он спасает людей, он будет рваться в бой, приносить жертвы и связывать своей честью тех, кто нам нужен. Кланы падут не от открытого террора, а от голода, страха и обмана, которые мы им подбросим. Они породят хаос — и в хаосе власть наша разрастётся, как чума в летнюю ночь».

Алукард опустил взгляд на свои руки; в них ещё блёкло эхо крови, и он провёл кончиком когтя по своей плоти, словно проверяя ее на прочность.

«Но он может устоять, — прошептал он. — Его вера — не из тех, что распадаются от первого обмана. Он не склонится перед ложью. Что, если он откажется служить?»

«Тогда мы заставим его поверить, — ответил Владыка просто. — Мы устрашим его, и сделаем страшной цену — не для него одного, а для тех, кого он любит. Сердце паладина не холодно; его свет питается надеждой. Убей эту надежду — и свет меркнет. Сделаем его союзником теми средствами, которые сам он назвал бы оправданием, и в момент, когда он будет уязвлён и истощён, мы перережем ему горло. И останется только память о святом, которую мы превратим в легенду, чтобы подпитать нашу легенду и укрепить трон».

Алукард улыбнулся шире, и в его улыбке показались острые клыки, как обещание бури.

«Я могу действовать быстро и тихо, — сказал он. — Я прощу ему ошибки, которые мы устроим как необходимость. Он сожжёт заветы ради спасения людей, которых мы заранее подставим. И когда тот самый момент придёт — он сам скажет, что это было необходимо».

Владыка наклонился вперёд. Его тень расползлась по камням, словно чернила по бумаге, и в ней мерцали силуэты тех, кто когда-то стоял на его пути и был уничтожен.

«Испытание показало нам, что его душа ещё не наша, — произнёс он. — Но душа — не камень. Она подвержена ранам, сомнениям, горю. Мы не торопимся. Мы сеем. Мы льём в неё страх и сожаление, мы дарим мнимую цель и знамя, за которое он пошел бы на бой. Мы сделаем из него инструмент, а затем — костыль, который ломается, когда закончена его роль»

Владыка внезапно вскинул руку, и из чаши поднялся тонкий дым. Он прокрутил его меж пальцев, и тот танцевал, будто жил собственной жизнью.

«Помни, Алукард, — продолжил он, его голос стал холоднее, чем мрамор могучих склепов. — Не лишай его человечности до конца. Паладин, способный видеть свет даже среди нас, — идеальное прикрытие. Пусть в нём ещё дёжтся искры сострадания; пусть он спасёт тех, кого мы назовём нужными. Пусть верят в него люди. Пусть он станет тем гвоздём, который держит строительную конструкцию под нас. А когда время придёт — сожмём ладонь. Сломаем».

Алукард откинулся назад и рассмеялся — звук, похожий на раскат грома в подземной пещере.

«Я прослежу за ним, — сказал он. — Я буду рядом, как тень, но не как брат. Я отправлю его в города, где кланы наиболее неустойчивы. Я покажу ему спасение — и его цену. Я научу его платить, и за каждую плату он будет отдавать часть себя».

Владыка кивнул, и в его кивке заключалось бесчисленное терпение веков.

«Хорошо. Начнём. Пусть паладин пройдёт через ад, что мы устроим, и в нём возгорится то, что он считает благим. Пусть это благие деяния будут инструментом нашей воли. А после — последняя молитва, которую он произнесёт, будет мольбой к тому свету, который мы погасим собственными руками».

Ночь отвечала только шёпотом ветра. В другой части замка, которая не слышала голосов заговорщиков, Тарис молился у пепелища прошедшего дня, не ведая, что его испытание было лишь первым шагом на тропе, выложенной тёмными замыслами. Его душа действительно была светла — слишком светла для тех, кто видел в свете лишь сырьё для тёмных дел.

Когда же спутники разошлись, Владыка прошептал вслед холодное задание:

«Расскажи ему про другие кланы. Пусть он станет нашим щитом и мечом. А когда наступит рассвет, не оставим даже пепла от его святой ярости. Мы сделаем из его конца легенду, которая будет питать нас столетиями».

Алукард растворился в ночи первым. Его шаги не оставляли следов, но оставляли холод. Владыка остался один на троне. Ветер обнял храм, и в его свисте слышалось имя Тариса — имя, которое ещё не знало, что станет ключом в руках тех, кто умеет плести судьбы из крови и лжи.

Я проснулся оттого, что дыхание мира стало слишком тяжёлым, чтобы я мог его игнорировать. Пламя в очаге давно погасло; вокруг — лишь хриплые тени и запах дыма. Доспехи тянули тело к земле, меч лежал рядом, как обломок старого обета. Я не сразу понял, что кто-то вошёл, пока шаги не перестали быть частью ночи и не обрели форму.

Он подошёл тихо, без лишнего шума — шаги лёгкие, как у хищника, но уверенные. В свете луны его лицо казалось мраморным: бледный, высокий, с глазами, в которых светились годы. Я узнал его прежде, чем услышал имя.

«Тарис», — произнес некто.

Он улыбнулся без тепла.

«Алукард?» — спросил я.

«Алукард, — самодовольно произнёс он. — Я пришёл с посланием. Ты прошел испытание. Но перед тем, как Владыка поможет тебе, ты должен помочь нам — услуга за услугу, кровь за кровь». — Произнеся последние слова вампир хищно облизнулся.

Я встал, помедлив. Боль в боку — напоминание о недавнем испытании; всё, чему я давал клятвы, казалось сейчас хрупким, как костёр до ветра. Алукард опёрся о край алтаря, и в его позе не было ни угрозы, ни дружелюбия. Была усталость, но не та, что сломлена; была собранность, что сделана из расчёта.

«Что за услуга?» — спросил я коротко.

Он глянул на меч у моих ног, как на предмет мебели.

«Владыка хочет объединить наши кланы, — сказал он спокойно. — Но не просто объединить. Нужно чтобы все кланы вампиров склонили головы перед нами — любыми способами, которые сочтёшь нужными. Подчинение принесёт единство и порядок под властью Владыки».

Слова его были тяжёлые и чёткие; в них не было скрытой благости. Он не предлагал простого мирного пути — он ставил меня в положение судьи и переговорщика одновременно. Я представил сцены: разумные переговоры и скрытые интриги, шантаж и демонстрации силы, убеждения и угрозы — все методы ради одного: получить согласие кланов.

«Ты хочешь, чтобы я уговаривал их согласиться? — спросил я. — Даже если это значит идти против старых союзов, применять хитрость и давление?»

«Любые способы, — довольно подтвердил он. — Власть должна быть единой, чтобы быть эффективной. Сначала согласие, потом порядок. Твоя сила духа и авторитет сформируют картину будущего».

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Кланы держались веками на хрупком равновесии: союзы, кровные узы, кодексы чести. Подчинить значило перестроить мир, который тлеет на тени договоров и долгой памяти. Но Алукард говорил не о словах, а о практических шагах: кто откажется — будет вынужден или уничтожен; кто согласится — сохранит жизнь, но потеряет часть воли.