А. Кузнецов – Путь селекционера (страница 9)

Внезапно его перебил мужской бас. Он то ли приказывал, то ли спрашивал, но я ничего не понимал. В следующий миг я упал от неожиданной боли в ноге, и тут же, будто желудок, извергающий дурную пищу, костюм Молота начал «выплевывать» меня. Змеи, из которых он состоял, поползли вниз от головы, подставляя тело свежему воздуху. Я смотрел на себя: в некоторых местах на коже были небольшие проколы или укусы, будто это и вправду были змеи, которые меня жалили, но в целом я чувствовал себя сносно. Ленты сползали медленно, а женский голос в моей голове продолжал и продолжал говорить…

Два малых Молота – такие же, какие сожгли мою деревню – неведомо как, оказались рядом и склонились надо мной. Я хотел убежать, но ноги не слушались. Молоты бережно взяли меня под руки, подобрали валявшуюся рядом кожу их соплеменника и направили на меня оружие. Я закрыл глаза, успев заметить, как один из них нажимает… спусковой крючок? Укол. Обычный укол в плечо, как доктор колет. Я тут же перестал чувствовать что бы то ни было. Открыв глаза, я увидел, что руки-ноги на месте, только свисали, будто старые тряпки, а они несли меня в свою пирамиду – получается, в ад.

Дальнейшее я помнил плохо, будто всё время засыпал. Меня раздели догола и бросили на что-то холодное и упругое. Комната была ослепительно белой, без теней, без углов, словно вырезанная из цельного куска льда, и пахло чем-то сладким и одновременно горьким, точь-в-точь как у старьёвщика Валько, который пропитывал кожу какими-то зельями против моли. А эти бродили рядом, один всё прикладывал ко мне какие-то палочки: палочки, будто живые, отворачивались, не желая касаться меня. Иногда он тыкал в меня пальцем, но боли не было; а другой вроде как мешал первому и будто бы поторапливал его. Иногда они будто спорили, но голоса звучали монотонно, как заученные молитвы. Только один раз – когда меня только принесли – второй пару раз медленно провёл перед глазами чем-то ярким, вроде маленького фонаря, и недовольно что-то крякнул. Слабость в теле была такая, что руку поднять было невозможно. Я понимал, что не важно, кем они были, но я хотел с ними поквитаться. А они ещё и Пылю с Зашем убили… А ведь Заш… И тут меня как подбросило: понял я, что получилось то, что и хотел Заш. Не знаю уж, почему, но других они убивали, даже не глядя, только меня пожалели, даже по-своему подлечили. Или – не подлечили, а вычистили, будто грязную посуду? В груди закипела ярость – но тело не слушалось. Только пальцы дёрнулись, будто поймали невидимую нить. Один из Молотов замер, уставившись на мою руку. Он ткнул куда-то в стену, и, словно в ответ на этот жест, что-то щёлкнуло и на меня навалилась липкая, будто чужая, усталость. Последней мыслью было: они не лечат меня. Они консервируют. Как зимние запасы. Как мясо для долгого хранения.

2 

Глава IV. Фрейм «Неофит»

Из наставлений Имперской армии Её Императорского Величества: «…Также предписывается оказывать медицинскую поддержку и расположение военнопленным, допускается смотреть на них чуть сверху и искоса, чтобы чувствовали благожелание, но и превосходство ваше…»

Сознание вернулось внезапно, как удар по лбу. Я попытался открыть глаза – свет резал, белый, невыносимо яркий. Не госпиталь для сирых – покои лекаря при дворе. Кое-как открыл глаза. Всё белое. Запах. Будто ржавый нож мёдом намазали. И тошнит, и скулы сводит.

Рядом стояли двое: не черти, люди вроде, только разные, один на другого не похож… Первый был конопатый, с завитушками в каком-то мудрёном пенсне, закреплённом на ушах. У нас такое носил дьякон. Этот конопатый что-то объяснял второму – лысому, жилистому военному. А белый халат, как я слышал, в хороших больницах даже военных заставляли надевать, и те не перечили. Я понимал, что этим могу всё рассказать: отбили, получается, меня у чертей. Уже не знаю, как это случилось: наш-то князь струсил, убежал, а императрица сумела-таки победить. И меня смогли найти – в аду или где-то ещё. Я даже заплакал.

Но стоило мне застонать, как конопатый встрепенулся, взглянул на меня – и его взгляд изменился. Он сразу забегал, засуетился, всё бормотал на своём языке, спрашивал что-то, а я, как рыба, только открывал рот, не понимая ни слова. Может, он иностранец? Могут же у нас врачи-иностранцы быть! Хотел его обматерить на нашем – так все слова вылетели. Наши-то матюги каждая зараза с любой точки света понимает.

Вдруг военный что-то ответил, причём серьёзное что-то – у очкарика аж глаза что медяки сделались. Тот вновь забегал, сначала с железной палкой какой-то, к голове моей её всё прикладывал, потом будто трубу надел, цокнул: видимо, что-то не понравилось. Другую взял, снова…

А я только трясся, глядя на военного… и вдруг увидел, что у него халат немного сбился, а из-под халата чёртова кожа торчит! И у меня потемнело в глазах. Понял я, что вот он, ад. Я теперь совсем один, а они меня родной страной дразнить станут или Молота ко мне присылать – и каждый раз нового, а тот будет говорить, что один раз ударит, и будет это вечно… Захотелось умереть, убежать, заснуть, но сил не было.

Тут конопатый подошёл и напялил мне на голову что-то вроде тазика. Я подумал, что пытать будут. У них, конечно, все было не как у нас – дыба, пальцевёртка там, ногтеснималка: они одну свою адскую песню споют – и поминай как звали.

Потом я как будто захворал. Эти двое вышли, а я всё не мог пошевелиться и в то же время так хотел вскочить и выбежать куда-нибудь. Я даже комнату уже не осматривал. Я помнил, что всё здесь белое: стены, потолок, пол, табурет прикроватный, да что-то яркое на потолке.

Единственно, на одной из стенок выделялся какой-то чёрный круг. Я сначала посмотрел и забыл – кто их знает, зачем он. Потом боковым зрением заметил: в нем постоянно что-то мелькало, причём настолько быстро, что я даже не смог разглядеть – просто что-то светлое, двигающееся по дуге. Это что-то пролетало примерно раз в минуту и, признаюсь, на какое-то время стало единственным моим развлечением. Я просто наблюдал за движением в круге, таким же непонятным, как и всё окружающее.

Наконец, те же незнакомцы вернулись. Получается, они ещё не поняли, что я их разгадал, дальше собирались играть. Говорить, что всё хорошо, а как только я поверю… И вот «чёрт» в простыне белой снял непонятную штуку, а военный спросил на чистейшем нашем:

– Ну, и как вас угораздило?

Я задумался, что ответить, но только разевал рот. Надо ли отвечать? Зачем спрашивает? Хотел сказать им, мол, Молота ведите, а язык не слушается – страшно.

– В шоке он, что ли? – спросил военный.

Второй пожал плечами:

– Шок пройти должен был. Может, боится.

– Кого?

– Вас.

Военный засмеялся.

– Да не бойся ты, – произнёс он с весёлым прищуром и ткнул в плечо, но всё равно казался расстроенным. – Повезло тебе – считай, один выжил. Как угораздило-то?

Один. Как это – один? Всеслир сожгли? Напугать хочет дьявольское порождение? Не буду ему ничего говорить – пусть подавится.

– Не помнишь?

Я молчал. Военный потеребил нос, и, будто смутившись этого, нахмурился.

– А вот лучше бы вспомнил. В общем, погибли все. Испарились. Только скафандры остались, а тебе вообще повезло – в момент отказа что-то с настройками случилось, и он тебя узнавать перестал. Случись выстрел на минуту позже – и тебя бы тут тоже не было. Как так получилось, что из вашего отряда остальные четверо шлемы сняли? Ведь Устав един для всех! – Он посмотрел на меня мрачно и продолжил: – Ладно, Декстер Новик… Не о том. В общем, смотри: мы сейчас летим на «Неофит». Оттуда есть прямой до Ах-Каха… Ты же оттуда? Окраина та ещё, лететь будешь цикл, не меньше, но в криосне, сам понимаешь. Родной язык хоть не отшибло?

– Нет, – ответил я, от удивления нарушив своё обещание, и с ужасом понял, что и слово знакомое, но язык ворочается совсем по-другому! Получается, от собственного языка меня отучили! Я закусил язык, пытаясь сказать хоть одно знакомое слово, но рот мой выдавал какие-то странные звуки. Но я их понимал!

– Вы что наделали? – глядя на этих, просипел я.

– Не волнуйтесь, – встрял очкарик, – через пару дней привыкните, а если надо будет говорить на вашем родном языке – просто попытайтесь сконцентрироваться на произношении слова.

Я выругался. Эти нахмурились, словно поняли, а мне стало легче: хоть что-то родное услышал… Я уронил голову на подушку и закрыл глаза. Тогда эти вроде как ушли, и лишь через закрывающуюся дверь я услышал фразу военного:

– Вечно с низшими проблемы…

Всё увиденное за последние часы настолько не вязалось с представлением о Молотах, что в голову лезли самые разные мысли – от похищения меня каким-то тайным культом Бака до вторжения етусцев под видом Молотов в Амовию. Непонимание было, пожалуй, хуже всего, а потому я решил при первой же возможности спросить, что происходит. Но о чём спрашивать? О родной деревне? И кого? Чертей, которые её уничтожили, просто чтобы срезать путь?

Чем дальше, тем больше я смирялся с мыслью, которая не оставляла меня последние дни: это были не черти. Конечно, пророчества гласили… Но не похоже как-то на Молота Бака… Может, Нюха спасал нас не от чертей, которыми пугают в церкви, а от другого, более понятного, но более страшного зла? Может, эти – враги с других планет? Вспомнились слова дьякона, которыми тот завершал каждую проповедь: «Бойся Молота, но трижды бойся стать Молотом».