А. Командор – Тайная сторона (страница 5)

По коже пробежал легкий холодок, заставив поежиться. Форточка оказалась открытой, ночной воздух шевелил полупрозрачный тюль и приносил снаружи редкие звуки проезжающих машин и пьяную ругань соседей. Привстав на носочки, Слава закрыла окно, задержалась немного взглядом на черноте за стеклом, но не увидела ничего, кроме своего искаженного отражения.

Все же история с иглой оставила неприятный осадок в душе, и против воли появилась навязчивая тревога. Назвать это страхом было бы серьезным преувеличением, но теперь квартира не казалась такой же уютной, как раньше.

Наверно, любой дом, где совсем недавно побывала смерть, внушает подсознательную тревогу, и находиться внутри некомфортно из-за той внезапной, окончательной пустоты, что остается на месте любимого человека.

Вдруг остро захотелось вернуться в свою крохотную студию за МКАДом и продолжить привычное размеренное существование без всех этих странных незнакомцев, внезапных операций, подкладов и тайн.

С тяжелым вздохом Слава набрала в чайник воды и поставила на газ. Улыбка на миг появилась на губах, когда она отыскала среди чашек свою любимую.

Дедушка не признавал чай в пакетиках, так что его пришлось заваривать отдельно. Вспомнились долгие чаепития по утрам с обязательным чтением бесплатной газеты – старая привычка деда. Как он добавлял в ее чай несколько ложек сахара и дольку апельсина. Слава вечно воротила нос от всего, что не похоже на какао, но почему-то любила сладкий чай деда. Как он готовил ей на завтрак блинчики с домашним вареньем – клубничным, – которое делал специально для нее.

Никто больше не умел готовить такие же вкусные блинчики и заваривать такой же вкусный чай.

Прошло немало времени, и когда Слава наконец зашла в зал с двумя чашками черного чая в руках, незваный гость уже тихонько посапывал. Он лежал на животе, положив под щеку подушку. Болезненная бледность начала понемногу сходить с его лица, на бинтах проступили бурые пятна, но не так уж много.

Оставалось только подивиться его невероятной способности так запросто засыпать. Сама же Слава ни за что не смогла бы уснуть в подобной ситуации даже несмотря на усталость: напряжение и тревога прогоняли любые намеки на сон.

Девушка поставила чашки на раскладной стол, помедлив немного, достала чистый пододеяльник и укрыла им Януша. Хоть парень и показался вполне нормальным на первый взгляд (если не считать отказа от квалифицированной медицинской помощи), он все же оставался незнакомцем. Идея, что придется ночевать с ним в одной квартире, не приводила в восторг, но ничего поделать Слава не могла. Не выгонять же его в ночь со свежими швами.

Она зажгла торшер с тряпичным абажуром, стоящий в углу рядом с диваном, погасила остальной свет и застыла в дверях дедушкиной спальни. Запах старых вещей и лакированного дерева смешался с воспоминаниями.

У дальней стены стояла кровать, а ближе к проходу шкаф с неизменными пиджаками и рубашками и письменный стол. Мягкий свет единственной лампочки придавал окружающему желтоватый оттенок и поблескивал на поверхности темно-коричневой мебели. На столе ровной стопкой лежали книги и тетради для записей, а прямо по центру сложенный в несколько раз лист, подозрительно похожий на записку.

Сердце тут же ускорилось от волнения. Не зная, чего ожидать, Слава подошла к столу и развернула бумагу.

“Слава, в последнее время я чувствую себя неважно, и это наводит на определенные мысли. Если предчувствие меня не обманывает, то ты прочтешь это, когда я буду уже на том свете. Прошу тебя, не печалься и не ищи виновных, даже если очень захочется возложить на кого-то вину. Я прожил достаточно хорошую жизнь, чтобы уйти с миром и без сожалений.

Дарственная на твое имя в столе, распорядись квартирой как тебе угодно. Единственная просьба: пусть мое тело кремируют, а не похоронят в земле. Для меня это важно, надеюсь, ты поймешь.

Любящий и никогда не забывающий о тебе дедушка”.

Ком горечи подступил к горлу и защипало глаза, когда Слава положила записку на место. Чувство вины обрушилось на нее тяжелым грузом, который стал теперь еще больше. Сожаление, что не приехала раньше, что редко отвечала на его звонки и еще реже звонила сама, что постоянно выбирала незначительные дела, откладывая все дальше и дальше то, что действительно важно. Сожаление, что всегда думала лишь о себе и не хотела понимать, что иногда даже простой разговор может значить для человека очень многое. Столько лет он был одинок: семья распалась и разъехалась по миру, старых друзей не осталось, а о бабушке, которая оставила его уже очень давно, вообще не принято было говорить. Чувствовал ли он обиду? Ощущал ли себя никому не нужным, брошенным своими же, когда всю жизнь только ради них и старался?

Тринадцать долгих лет превратились в никогда. Как же так вышло?..

Сердце сжималось от скорби, ужасной несправедливости и оттого, что уже ничего нельзя изменить, а глаза готовы были наполниться слезами, но Слава заставила себя их проглотить. Они все равно ничем не помогут, не облегчат горе. Придется просто пережить его, принять, смириться с чувством вины, которое теперь останется с ней навечно.

Она постояла так еще немного, в раздумьях глядя на безукоризненно заправленную кровать. Видимо, это произошло не здесь, но все равно мысль о том, чтобы лечь спать там же, где совсем недавно спал ныне покойный дедушка, вызывала отчаянный протест. Это казалось куда более некомфортным, чем посидеть немного в одной комнате с чужаком, который навещал деда куда чаще, чем родная внучка.

С тяжелым вздохом и тоской на сердце Слава подхватила чашки с остывшим чаем и отправилась на кухню. В несколько глотков выпила чай, показавшийся совершенно безвкусным. Несмотря на то, что в последний раз она наспех перекусила круассаном и кофе еще днем в Москве неподалеку от Белорусского вокзала, есть не хотелось. Потому оставалось только принять душ и надеяться, что сон как-нибудь придет сам после такого длинного и насыщенного событиями дня.

Сначала пришлось отмывать ванную и коридор от капель крови, уже успевших подсохнуть на мелком кафеле и деревянных досках пола. Потом Слава долго крутила вентили в попытках настроить воду, но та как назло текла из душевой лейки то слишком холодная, то слишком горячая. В конце концов пришлось смириться с провальностью затеи и немного постоять под терпимо холодной водой.

Слава сменила дерзкий кроп-топ на безразмерную футболку, на ногах оставила широкие черные джоггеры и, завернувшись в чистый пододеяльник из дедушкиного шкафа, устроилась в кресле.

Густую темноту комнаты разбавлял тусклый свет из окна. Серебристый месяц висел над крышами домов и верхушками деревьев в небе, подсвеченном никогда не затухающими огнями города. Этот свет тянулся к центру зала, наискось лежал на ковре, перечеркнутый прямыми линиями оконных рам, ажурный из-за прикрывающего проем тюля. Тикали настенные часы и слышалось тихое размеренное дыхание Януша.

В любое другое время Слава чувствовала бы себя неловко, сидя напротив незнакомого парня, спящего в ее квартире. Но сейчас все, о чем она могла думать, это записка дедушки, а все, что могла чувствовать, это вина. Не стоило даже и надеяться, что этой ночью ей удастся поспать.

Она сидела, прижав ноги к груди, следила за движением пятна света по ковру и за тенями на потолке. Раз за разом прокручивала в голове воспоминания, среди которых первыми как назло приходили на ум не слишком приятные, те, в которых она вела себя грубо или безразлично, и о которых жалела сейчас, хоть и понимала, что все это бессмысленно. Вспоминала до тех пор, пока мысли не сделались вязкими, неразличимыми, словно сплошной тревожный ком.

Немало времени прошло, прежде чем Слава погрузилась в зыбкую полудрему. Сквозь сон ей казалось, что она сидит на том же самом месте, видит ту же самую квартиру, но что-то в ней изменилось. Стало вдруг холодно, а в воздухе появился странный запах, напоминающий то ли слизь на стенах подвала, то ли сырую землю. Необъяснимое беспокойство объяло ее, и Слава попыталась проснуться, так как понимала, что спит.

Она часто заморгала, пелена полудремы сошла с глаз, и очертания в комнате приобрели четкость. Побаливала поясница из-за неудобной позы, деревянная ручка кресла впивалась в бок – все это совершенно точно не было сном. Однако беспокойство и запах сырости никуда не делись. Слава попыталась подняться, чтобы включить свет и рассеять остатки кошмара, но к своему ужасу поняла, что не может пошевелиться.

Тень в дальнем углу вдруг увеличилась, растеклась по стенам и полу, словно нечто живое. Центр ее сделался неестественно темным даже для ночного времени. Появилось стойкое ощущение, что оттуда, из самой глубины этой тьмы, кто-то наблюдает.

Холодные мурашки пробежали по позвоночнику, дыхание участилось и сердце бешено заколотилось в груди, готовое вот-вот остановиться. Изо всех сил Слава попыталась дернуться, закричать, но тело оцепенело и не слушалось, из горла не вылетело ни звука и даже рта не удалось раскрыть. Все, что она могла, неподвижно и беспомощно глядеть в темный угол круглыми от страха глазами и надеяться, что это просто сон.

Медленно, мучительно медленно тьма собралась в силуэт с неясными очертаниями. Фигура отделилась от сгустка теней, бесшумно скользнула вдоль стены. Лунный свет выхватил на пару мгновений длинные спутанные волосы, спадающие на лицо, тонкие руки и крючковатые пальцы, словно вылепленные из мрака. За занавесью прядей блеснули глаза. Они глядели прямо на Славу, белесые, нечеловеческие. От этого взгляда стыла кровь, сердце грохотало в ушах, в глотке застрял безмолвный крик. Слава задышала коротко и часто, почувствовала, как кожа ее покрывается холодным потом. Все ее мысли захватил оцепеняющий страх, и даже если бы тело не было приковано к месту, она все равно не смогла бы пошевелиться.