А Карст – Warsword : Trilogy (страница 6)
Я обернулась. Эрнандес держал пистолет.
— Хватит, — сказал он. — Тебе нужен был допрос, а не пытка ради забавы.
Я усмехнулась.
— Она сама виновата. Ладно. Пошли. У нас дела поважнее.
Мы ушли через люк. И лишь один глаз в темноте продолжал следить за нами. Другой был пуст, словно чёрная дыра.
В горах, под проливным дождём, сидел человек в плаще. Его лицо скрывал капюшон, но слова звучали ясно:
— Почему им всё дано? Почему они живут, любят, смеются… А я? У меня — ничего.
Щенок выбрался из-за его спины и ткнулся мордочкой в его ладонь. Мужчина поднял зверька, и в его глазах впервые мелькнул свет.
— Я хочу любви, — прошептал он.
На миг дождь стих. Но свет не задержался. Улыбка его стала кривой, и слова превратились в проклятие.
— Если мне не дано — я вырву. Шаг за шагом. Я зажгу свой уголёк во тьме. Пусть весь мир сгорит от него.
Дождь усилился. Желтый цветок на обрыве согнулся под ветром, и капли падали, словно слёзы.
Мужчина в плаще встал. Его глаза были полны решимости.
Глава 5
• Год 3275, месяц Света
Той ночью мы с Эрнандесом устроили налёт. Лорд был обеспокоен слишком активными стражами, и мы должны были вырезать их штаб под корень. Пули прошили и плоть, и сталь. Их предводительница упала с перерезанным горлом, а Питр получил пулю в голову.
Его череп разлетелся, как глиняный кувшин. Последнее, что он услышал — моё имя. Афина.
В храме для него провели похороны. Но на крыше сидел Джокер. Он жадно ловил души, что покидали тела, и втягивал их в зияющую пасть. Крылья, словно из гнилых тряпиц, расправились за его спиной. Белые зубы в розовой обводке скалились, пока он гладил раздутый живот.
Тем временем в горах Белоридии.
Мужчина в плаще проснулся от стука дождевых капель. В его руках дрожал тёплый комочек — щенок. Тот спал, не ведая, что мир давно разучился прощать. Вдруг ткань за спиной шуршнула.
— Кто здесь? — пальцы мужчины скользнули к рукояти оружия.
Перед ним стояла девушка. В лунном свете её лицо казалось чистым и мягким, в глазах светилась наивная нежность.
— Я… — сказала она дрожащим голосом. — Я не причиню тебе зла. Можешь звать меня Соланна…
Она присела рядом. Щенок сразу потянулся к ней, радостно завилял хвостиком. Их руки соприкоснулись на мягкой шерсти. Мужчина впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.
— Ты не призрак? — спросил он.
— Нет… — её губы дрогнули в улыбке
Но в следующую секунду улыбка разорвалась в зверский оскал. Из рта блеснули металлические клыки, когти прорезали щенячью плоть, вонзились в крохотное тело. Один глаз зверька взорвался кровавым хрустом. Девичье лицо вытянулось, кожа сползла, обнажив исхудавшую псину без шерсти. Из груди вырвались набухшие мясные мешки, что лопнули, хлынув гноем и выпустив змей. Спина разорвалась, явив хвост-жало, похожий на скорпионье.
— Я Вейрха! Мать гулей! — завыла она голосом, от которого ветер замер. — А ты, смертный, вырезал моё потомство! Кто ты?!
Мужчина отбросил плащ. На луне блеснули чёрные доспехи с узорами драконов и львов.
— Я Авалон. Сын Артура, из великого рода. — Цепь, усыпанная железными шипцами, обвилась вокруг его руки.
— А ты, отродье, умрёшь.
Вейрха метнулась, когти резали воздух, но вместо крика торжества её глаза наполнились страхом — её рука, уже тянувшаяся разорвать воина, отлетела прочь, срубленная скрытым клинком. Кровь брызнула фонтаном.
Она обрушила хвост, но удар Авалона разнёс его в зелёные ошмётки.
— Дурочка, — холодно бросил он. — Я напитал зверя серебром. Ты уже труп.
Серебро прожгло её изнутри, кожа пузырилась и сходила хлопьями. Вейрха, завывая, метнулась в отчаянии, но Авалон метнул взрывчатку. Вспышка света — и на траве не осталось ни кости, ни плоти.
Авалон выпрямился, вдохнул ночной воздух. Его глаза смотрели на замок вдали, освещённый луной.
— Мои ровесники уже боги… — прошептал он. — Тогда я убью богов.
И ветер подхватил его слова, как клятву.
Днями ранее..
Горное поселение спало под дождём. Фонари коптили, крыши текли, и только вой ветра отзывался в узких улочках. Но вдруг — тишина, такая, будто мир задержал дыхание.
И в этот миг они пришли.
Гули — дети Вейрхи. Они рвались из тьмы, из щелей, из самого тумана. Их лапы хлестали по грязи, когти скрежетали по камням. Каждый из них был искажён посвоему: у одного вместо глаз зияли пустые дыры, а пасть разрывалась до ушей; у другого кожа висела лоскутами, но из-под неё светилось синее пламя.
Их пасти светились, как треснувшие фонари: у одних — ядовито-зелёным, у других — багровым, у третьих — мертвенно-синим. Сияние пробивалось сквозь зубы, текло наружу вместе со смрадом гнили. Когда они раскрывали пасти, казалось, будто в саму ночь вонзались разноцветные ножи света.
Они ворвались в дома. Крики слились в хор, полный боли и ужаса. Мужчины пытались защищаться топорами и ржавыми ружьями, но гули разрывали их когтями, ломали кости, утаскивали тела в темноту. Женщины прижимали детей, но чудовища вытаскивали их из рук, царапая когтями стены, вырывая двери.
Один дом ещё держался. Внутри пряталась семья — мать, отец и маленькая девочка. Отец успел выстрелить, но синий свет пасти пронёсся сквозь его грудь, выжигая плоть. Мать закричала, и её тут же разорвали лапы. Девочка же в панике метнулась в старый деревянный туалет за домом, захлопнула щеколду и села в угол, закрыв рот ладонями, чтобы не закричать.
Деревянные стены дрожали от топота. Снаружи слышался хриплый вой, и тут в щели между досками прорезался луч багрового света — пасть гуля была совсем рядом.
Туалет затрещал. Когти прорезали дерево, как бумагу. Щеколда сорвалась, дверь распахнулась.
Перед девочкой стояло существо с лапами, длинными как у волка, но тонкими, почти человеческими, и с пастью, наполненной жёлтым сиянием, как расплавленный металл. Оно склонилось, и на секунду показалось, что оно разглядывает её как мать — но следом когти вошли в её грудь.
Крик оборвался.
Поселение было стёрто с лица земли. Только дождь поливал улицы, смывая кровь, смешивая её с грязью. А над горами всё ещё висели разноцветные отблески сияющих пастей, словно призрачные костры.
Лес дышал туманом, влажным и гнилым. Деревья были искривлены так, словно их кроны пытались спрятаться от луны. Тишину прерывал лишь хруст когтей по мокрой земле — гули, дети Вейрхи, вылезали из теней.
Их лапы были вытянутыми, с тёмными когтями, сжатые в судорогах. Одни передвигались на четвереньках, другие на двух ногах, но каждый их шаг был резким, звериным. По грязи оставались длинные борозды — словно кто-то тянул ржавые ножи.
Сначала выскочили десятки: маленькие силуэты, искажённые, но ещё похожие на детей. Губы рваны, глаза пустые, а движения — как у голодных псов. Их визг был смесью детского смеха и звериного воя.
Авалон шагал тяжело, его цепь звенела, превращаясь то в кнут, то в крюк. Первый удар сорвал сразу троих с лап — их тела разлетелись, будто из гнилой кожи и костей.
— Дети Вейрхи… — произнёс он, глядя на их когтистые лапы и вытянутые морды. — Ты кормила их плотью, но они падут, как и ты.
Но тварей становилось всё больше. Сотни. Их лапы били по земле, когти скребли по корням деревьев, оставляя глубокие рассечённые следы. Они карабкались друг на друга, взбирались по стволам, сбрасывались сверху, визжа, как сорванные с цепи шакалы.
Авалон вращал цепь, и руны на звеньях вспыхивали серебром. Каждый удар сшибал лапы, ломал челюсти, тела гулей взрывались чёрной жижей. Земля напиталась их кровью, и лес казался не зелёным, а чёрным от гнили.
Когда всё стихло, поляна была завалена их телами. Кривые лапы с застывшими когтями торчали из груды, как спутанные корни.
Авалон стоял среди этого месива и пробормотал:
— Теперь она придёт. Мать гулей… Вейрха.
И будто в ответ, где-то в горах, разнёсся пронзительный женский визг — наполненный яростью, но и болью матери, чьё потомство уничтожили.
Дождь стихал. Тучи всё ещё висели над горами, но луна пробилась сквозь разрывы и освещала кровавые потоки, стекавшие по камням. Ветер носил по улицам обрывки ткани и сорванные ставни.
Авалон ступал по пустому поселению, его чёрные доспехи скрежетали о камни, капли дождя стекали по узорам в виде драконов и львов. Цепь на его руке тихо звякала при каждом шаге.
Тишина была неестественной. Ни одного живого голоса. Только двери, разодранные когтями, и стены, испещрённые следами разноцветного света — жёлтые ожоги, багровые пятна, синие прожоги, словно само сияние гулей выжгло мир насквозь.
Он открыл одну из дверей. Внутри — тела. Мужчины с вывернутыми руками, женщины с пустыми глазами, дети, раздавленные обломками. Воздух был тяжёлым, будто в нём жила сама смерть.