А. Карху – Жена запасного человека (страница 5)

— А что же?

Вера ответила не сразу. Она и сама ещё не умела назвать это точно. Только чувствовала — как чувствуют в комнате газ, которого не видно.

— То, после чего нас начнёт быть меньше, — сказала она.

Павел посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом наклонился, поднял с подоконника свой новый пропуск и зачем-то провёл большим пальцем по магнитной полосе, как будто проверял, на месте ли она.

— Ты всё усложняешь, — сказал он.

И именно в этот момент у него завибрировал телефон.

Павел взглянул на экран.

Не выключил. Не убрал сразу в карман. Просто замер на секунду дольше, чем нужно.

Вера не видела текста сообщения. Только заметила, как быстро и плотно изменилось его лицо — не испугалось, нет, а словно внутренне подтянулось, встало по стойке.

— Кто? — спросила она.

Павел поднял глаза.

— С работы.

— Что хотят?

Он убрал телефон в карман.

— Завтра нужно будет кое-что подписать.

— Что именно?

Он уже шёл к двери комнаты, туда, где играл сын и где можно было не отвечать.

На пороге он обернулся и сказал фразу так спокойно, будто в ней не было ничего страшного:

— Формальность.

Глава 3. Дочь сторожа

Вера поехала к отцу в субботу, хотя обычно старалась переносить такие поездки на будни. В субботу у неё и без того всегда скапливалось слишком много мелких дел: стирка, рынок, суп на два дня, проверить у сына тетради, вымыть пол в ванной, позвонить матери Павла, если та вдруг опять обидится, что “совсем забыли”. Но после той фразы про “формальность” она с утра не могла сидеть дома. Павел ушёл раньше обычного, сказал, что на час, а там как пойдёт. Сын остался у друга во дворе. В квартире было тихо, и эта тишина не успокаивала, а как будто подталкивала её к какому-то давно отложенному разговору, хотя она ещё не знала, с кем именно — с мужем, с отцом или с самой собой.

Отец жил один в старой двухэтажке у бывшей заводской окраины, где всё ещё пахло сырой штукатуркой, мазутом и железом, хотя самого завода почти не осталось — только проходная, часть стены и три серых корпуса, переделанных под склады и мелкие конторы. Район держался на памяти: люди продолжали говорить “у завода”, “за заводом”, “у третьей проходной”, хотя проходных давно стало меньше, а жизнь разъехалась в стороны.

Подъезд у Николая Ивановича был тёмный, с облупленной синей краской на стенах и железными почтовыми ящиками, половина из которых не закрывалась. На подоконнике между этажами кто-то поставил пустую банку из-под огурцов и горшок с засохшей геранью. Вера, поднимаясь, автоматически считала ступени — как в детстве, когда отец нёс её сонную после гостей, а она всё равно знала, где третья трещина, где высокий пролёт, где скрипнет перила.

Он открыл не сразу. Долго поворачивал ключ, потом ещё один, потом щёлкнул внутренней задвижкой. Дверь распахнулась, и на неё сразу пахнуло тем самым отцовским домом, который не спутаешь ни с чьим: чай, старое дерево, аптечные мази, газовая плита, немного сырости от окон и чистота, держащаяся не на средствах, а на привычке.

— Чего без звонка? — сказал Николай Иванович, но без недовольства. Скорее с осторожностью человека, который сначала обязан спросить, всё ли в порядке.

— А если бы не открывал?

— Открыл бы.

Он отступил, давая ей пройти. На нём был старый вязаный жилет поверх майки и штаны с вытянутыми коленями. Волосы после сна или просто после лежания торчали сзади. Он похудел за последний год, и это почему-то сильнее бросалось дома, чем на улице. Дома было видно, как он двигается один: экономно, без лишних жестов, как будто перед каждым движением спрашивает у тела, точно ли надо.

— Чай будешь? — спросил он, уже идя на кухню.

— Буду.

— С вареньем или без?

— Без.

Он кивнул, словно и это нужно было уточнить по всей форме.

Кухня была маленькая, чистая, почти такая же, как десять лет назад. У окна — круглый стол с клеёнкой в мелкий коричневый рисунок. На подоконнике — лук в банке, стакан с ножами, очки в футляре. На стене — часы, которые всегда спешили минут на семь, и старый календарь с лесом, хотя уже шёл март. На батарее сохли тряпки. Под столом стояла его сумка на колесиках — та, с которой он ходил за картошкой и в поликлинику. Всё это было таким прочным, обычным, что Вере на секунду стало стыдно за свою внутреннюю тревогу. Здесь, в этой кухне, с этим чайником и ложками в гранёном стакане, не помещалось ничего большого и страшного. Здесь страшное всегда было мелким: давление, лекарства, не туда уехавшая маршрутка, нож в хлебнице, платежка за отопление.

Николай Иванович поставил чайник и сел напротив неё.

— Павел где?

— На работе.

— В субботу?

— Сказал, надо.

Отец кивнул. Не удивился.

— У них там сейчас всё крутится.

— Ты откуда знаешь?

— Да знаю.

— От кого?

Он пожал плечами.

— Люди говорят.

“Люди говорят”. В детстве ей казалось, что отец знает всё именно от людей. Кто с кем поссорился, кто запил, кого положили в больницу, кого сократили, кто украл металл, кто устроился на хорошее место. Но тогда это знание выглядело почти домашним, как часть двора, как часть его спокойной мужской полезности. Сейчас от этой формулировки внутри что-то кольнуло.

— И что говорят? — спросила Вера.

Он не спеша насыпал заварку в чайник.

— Что порядок наводят.

— Порядок — это всегда кто-то говорит. А по факту что?

Николай Иванович покосился на неё поверх очков, которые только что надел, чтобы не рассыпать заварку.

— Чего ты сегодня такая?

— Какая?

— Как на проверку пришла.

— Просто спрашиваю.

— Ну спрашивай.

Она молчала секунду дольше, чем было удобно.

— Пап, ты Марата помнишь?

Ложка в его руке звякнула о край стакана. Совсем слегка. Но Вера услышала.

— Какого Марата?

— Не знаю. Я потому и спрашиваю.

Он отвернулся к плите, где зашумел чайник.

— Маратов много.

— У вас на заводе был?