А. Карху – Жена запасного человека (страница 4)
— Раньше был бардак.
Сын доел и ушёл в комнату с коробкой, как с трофеем. Они остались вдвоём.
С кухни было слышно, как он шуршит упаковкой, как один раз ойкнул от радости, как тут же включил музыку слишком громко. Павел даже не сделал замечания. Сидел, сложив ладони на столе, и смотрел в сторону двери.
Вера убрала тарелки в раковину.
— Ты можешь по-человечески сказать, что происходит?
— По-человечески я и говорю.
— Нет. Ты говоришь так, как будто тебя уже научили, какими словами отвечать.
Он резко встал.
— А тебе как надо? Чтобы я опять мялся? Чтобы на всё смотрел снизу вверх? Чтобы виноватым был просто за то, что домой прихожу?
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю, Вер. Я просто первый раз за долгое время чувствую, что от меня что-то зависит.
Он сказал это и замолчал, будто сам услышал в своих словах больше, чем хотел открыть.
Вера повернулась к нему.
— Что зависит?
— Работа.
— Какая именно работа?
— Разная.
— Какая, Паша?
Он провёл ладонью по лицу, как будто устал не от разговора, а от необходимости объясняться.
— Склад, поставки, допуск, движение материалов. Всё.
— “Допуск”?
— А что тебя смущает в слове “допуск”?
— Меня смущает, что вчера у нас была одна жизнь, а сегодня другая, а ты говоришь со мной как с чужой.
— Вот только не надо.
— А как надо?
Он подошёл к окну. Постоял там, глядя во двор, где уже включились редкие фонари и детская площадка блестела мокрым железом.
— Надо хоть раз порадоваться за меня, — сказал он не оборачиваясь.
Сказано было не зло. И не жалобно. Хуже. Почти по-детски честно.
Вера почувствовала, как на секунду у неё подкашивается вся злость. Потому что это и была его рана — старая, настоящая, невыдуманная. Он всю жизнь ждал, что за него порадуются не из жалости, не за выдержку, не за “ну ничего, Паш, как-нибудь”, а просто по-мужски, прямо, как за человека, который сумел.
Она опёрлась ладонями о стол.
— Я бы, может, и порадовалась, если бы понимала, чему именно.
Он наконец повернулся.
— Ты всё время ищешь подвох.
— Потому что он есть.
— Нет никакого подвоха.
— Тогда почему мне от тебя весь день не по себе?
Павел молчал. И в этом молчании Вера впервые отчётливо почувствовала: он уже знает что-то такое, чего не собирается ей рассказывать полностью.
Из комнаты вышел сын — в одном наушнике, сияющий.
— Пап, звук вообще класс. Можно завтра в школу?
— Нет, — одновременно сказали Вера и Павел.
Сын засмеялся, не уловив напряжения.
— Ну хотя бы показать?
— Покажи после школы, — сказал Павел.
Сын кивнул и вдруг, с той лёгкостью, с какой дети повторяют услышанные где-то взрослые интонации, добавил:
— Сейчас не время светить хорошими вещами.
Он сказал это весело, почти похваставшись собственной сообразительностью. Но в кухне сразу стало тихо.
Вера медленно повернула к нему голову.
— Что ты сказал?
Сын пожал плечами:
— Ну а что. Папа утром так сказал.
Павел дёрнулся.
— Я не так сказал.
— Так, — уверенно возразил сын. — Когда я про наушники спрашивал. Ты сказал: “Сейчас не время светить хорошими вещами”.
Он произнёс это уже почти взрослым голосом, с чужой суховатой рассудочностью, и Вера в эту секунду услышала не сына. Не Павла даже. А тот самый новый тон, который зашёл в их дом вместе с пакетами и уже нашёл себе место в детском рту.
Павел сделал шаг к мальчику.
— Иди уроки смотри.
— Я уже всё.
— Я сказал — иди.
Сын обиженно дёрнул плечом и ушёл в комнату, не закрыв дверь.
Павел остался стоять посреди кухни.
Вера смотрела на него и думала, что, может быть, самое страшное в человеке приходит не тогда, когда он делает что-то большое и непоправимое, а в тот момент, когда его новая интонация впервые поселяется в ребёнке.
— Вот этого я и боюсь, — сказала она тихо.
— Чего именно?
— Того, что ты приносишь домой не деньги.
Он усмехнулся — коротко, зло, почти с презрением, но прежде всего с усталостью.