А. Калина – По следам утопленниц (страница 6)

– Помоги мне ребеночка найти.

Её голос был настолько ласков, что Марфе показалось, что он её обнял материнскими руками, и она не смогла этому сопротивляться. Она сделала еще три шага вперед и спросила:

– Как ребеночка зовут?

– Феодосия, – и только сейчас она заметила, что лицо у женщины было белым как снег, а глаза заплаканные и опухшие от слез.

Марфа задумалась, ни в Серапионово ни в Скоморохово таких имен не было, да и одета женщина, как староверка, а в последний раз тут они жили только век назад, пока местный священник их не погнал отсюда и не сжег их дома. Местные иногда говорят об этом тихо, почему то бояться. Может, конечно, и схоронились они, где то не далеко, леса ведь вокруг много, тут часто находят охотники одиночные лесные деревни на две-три избы, но все чаще дома те уже пустуют.

Марфа смотрела на загадочную женщину, и что-то её останавливало, было немного жутко от этого. Женская фигура сделала шаг назад и поманила Марфу рукой:

– Пошли со мной. Она может, ждет меня, а одна я найти её никак не могу. Помоги.

Марфа огляделась еще раз по сторонам, потом снова на женщину:

– Ну, веди меня.

Женщина сразу повернула и быстро скрылась за рогозом, а Марфа медленно стала пробираться за ней. Жесткие стебли хлыстали непокрытые кисти рук, лицо, а под ногами уже чавкало вонючее болото. Марфа все пыталась не потерять из виду женщину и никак не могла понять, как её ребенок попал сюда, ведь все местные женщины чуть ли не с зыбки страшат своих детей болотом, что даже во взрослой жизни без надобности сюда никто не ходит.

– Ну, скорее, скорее, ведь моя доченька где то тут,– пролепетала с ужасом в голосе женщина.

Марфа, одной рукой прижав пучки трав, вторую приложила у рта и крикнула:

– Феодосия! Феодосия! Феодосия!

– Доченька моя родимая, где же ты…,– негромко пролепетала женщина.

– Феодосия!

Марфа пыталась идти за женщиной, чтобы не упустить её из виду, но её фигура все удалялась и удалялась дальше в гущу рогоза, оставляя за собой только шуршание.

– Феодосия! – эхом раздавался голос Марфы, и только мать девочки еле тихо лепетала свои причитания, как будто она и вовсе её не ищет.

– Феодосия!– снова крикнула Марфа и остановилась, слушая свое эхо и пытаясь уловить голос девочки, но она все равно молчала.

– Феодосия!– сделала она еще одну попытку и поняла, что потеряла из виду ту женщину, а сама она стояла в воде по щиколотку в высоком рогозе.

Стало как то тихо и жутко, и слышно только как шумит на ветру рогоз. По телу Марфы пробежал холодок:

– Феодосия! – и снова, зачем то она кричит это имя, но вокруг тишина и рядом никого.

Марфу накрыла грусть и страх одновременно. Что-то было не так. Впереди вдруг всплеск воды, сильнее, чем от выпрыгивающей лягушки. Марфа двинулась осторожно на звук. Лишь бы только не потеряться! Она шла, осторожно ступая по воде и высматривая хоть какое-то движение.

– Доченька моя, где же ты…

Ага, эта женщина тут! Марфа чуть увереннее уже шла на голос, пока не заметила снова эту женщину, которая стояла у открытой воды, так же по щиколотку стоя в иле. Она смотрела вниз и причитала:

– Доченька, где же ты…

В голосе был плач и скорбь, которое брало за душу Марфу и на её глазах у самой появились слезы, которые быстро стали скатываться на подбородок. Когда Марфа подошла к стоящей спиной женщине, она посмотрела в воду, куда, держа одной рукой свой красный платок, смотрела та. Она всматривалась внимательнее и даже сделала вперед шаг и хотела сделать еще один, как вдруг из глубин стали подниматься пузыри, которые выходили сначала по одному, потом их становилось больше, а на поверхности стал появляться различимый силуэт похожий, о боже, на ребенка, на вид не более двух лет! Марфа не могла уже оторвать своего ошеломлённого взгляда от этого зрелища. Она в ужасе наблюдала, как со дна подниматься бледное тельце ребенка в маленьком сарафане как у этой женщины, с кружевными рукавами рубашки. Марфа не могла поверить в происходящее, и ей хотелось сделать еще шаг, чтобы попробовать поймать и воды тело ребенка. Не может такого быть! Это не с ней!

– Помоги, помоги мне её достать моё милое дитя…,– тихо умоляла женщина, не поворачиваясь к ней.

Марфа вопреки её ожиданиями сделала шаг назад и услышала громкое чавканье ила, он как будто вырвал её в реальный мир. Ей стало настолько жутко от происходящего, что на какой-то миг она застыла на месте, пока женщина не стала снова голосить о помощи. Марфа посмотрела вокруг себя и поняла: да ведь её завели в само болото! Ершиха ведь её предупреждала! В Марфе вдруг поднялся такой гнев, что она вдруг накинулась на женщину и стала хлестать её по спине пучками трав, которые дала ей знахарка:

– Ах, ты, болотница, завела меня!– она стегала её со всей дури по спине, а женщина не поворачиваясь дико закричала на все болото, – Убирайся обратно в свое болото! Убирайся, говорю! К черту пошла отсюда!

Марфа и сама не ожидала такого всплеска гнева от себя, но чем дольше она хлестала неизвестную женщину, тем громче становился голос той. Внезапно она резко к ней повернулась лицом и Марфа от страха отпрянула и даже перестала бить её: вместо молодой женщины на неё смотрела глубокая старуха с испещренным морщинами лицом, а вместо глаз всего лишь пустые глазницы из которых вываливались улитки и жирные черные пиявки. Она внезапно протянула свои когтистые коричневые, покрытые водорослями, руки и накинулась на Марфу. Она повалила её и дыша гнилым дыханием ей в лицо, пыталась рвать на ней одежду, больно царап когтями нежную кожу. Сначала Марфа от ужаса вопила на все болото, но сильно сжав в одной руке пучок трав, она со всей дури стала бить тут им по лицу монстру. Оно завопило, оглушая все вокруг, а Марфа не сдаваясь, все тыкала им прямо в незрячие глаза и кричала:

– Пошла к черту! Убирайся к себе в болото!

Хватка неведомого монстра стала ослабевать, когда рядом послышался крик коршуна, охотившегося рядом. Оно вдруг вскочило на ноги, нервно огляделось, издавая клокот и вонючей глотки и одним прыжком прыгнуло в болото, оставив после себя только круги на поверхности воды. Марфа лежала мокрая и раненая, часто дыша и держа в руках, то, что осталось от пучков трав. Она услышала снова крик коршуна, только ближе и от этого почувствовала себя безопаснее. Марфа с трудом встала и пошла в кажуюшиеся ей правильном направление, чтобы выйти из болота. Она глубоко и тяжело дышала, придерживая оторванный рукав рубашки одной рукой, и никак не могла поверить, что с ней только, что произошло. Когда впереди показался просвет, она от счастья ускорила шаг и, выйдя из рогоза на ту самую тропинку, уже не оглядываясь назад, шла только вперед и так до самого дома.

Глава 3

3. Воспоминания.

С ней с детства происходили странные вещи, но она пыталась их забыть, заставляя себя думать, что это все лишь сон. Это началось со смерти её матери, когда та, лежала на смертном одре, прижимая к груди новорожденного младенца. Марфе тогда было всего шесть лет, и она только что потеряла своего любимого отца, а всего три месяца назад почил и её дед, после того, как год харкал кровью. Бабка умерла еще до её рождения, а родителей у матери и вовсе не было, она была сиротой. В тот день, когда умирала её мать и новорожденный брат, Марфа стояла на коленях у её постели и молила бога о выздоровлении той и просила прощения за свои мелкие грехи, которые и грехом назвать было трудно. Она сидела в одной льняной рубашке по щиколотку, без узоров, без кружев, в простой серой рубашке, подаренной еще теткой Авдотьей, сестрой её отца. Поверху на шее висел крестик на темно-серой лоснившееся веревке, который теперь сжимала девочка в своей крохотной ладошке и, часто в слезах, целовала его, ведь видя такие старания, ей не могут не помочь высшие силы. Но у высших сил были свои планы и мать и новорожденного брата, и, издав предсмертный страшный вздох, навсегда перестала дышать и смотрела теперь стеклянными глазами в иной неведомый мир. Но Марфа еще была не готова в это поверить и молилась дальше, еще усерднее, чем прежде, а через несколько минут покинул это мир и родившийся сутки назад некрещеный новорожденный. Тогда Марфа еще и не знала, что и её годовалый брат тоже был уже болен, но пока она послушно молила бога, как и советовала ей перед уходом её тетя Авдотья. Это теперь, вспоминая, она понимала, как жестоко поступили с ней взрослые, оставив одну с умирающей матерью и только рожденным братом. Одну, поставить на колени и просить помощи у высших сил, когда они были все обречены.

Когда Марфа, сидя на коленях, вдруг поняла, что не слышит, как дышит мать, она осторожно встала и заглянула на постель, где та лежала, не реагируя, уставившись стеклянными глазами в потолок. У Марфы все еще дрожали руки от страха и от голода (она не ела все эти мучительные три дня с момента начала родов у матери), она осторожно притронулась до бледной руки матери, которой она все еще держала уже мертвое тело новорожденного, но на прикосновение оно не реагировало. Марфа притронулась еще раз и еще, потом стала трясти мать за плечо, но, увы, все тщетно. Из её рта вырвался отчаянный крик, и она припала к постели, громко рыдая.

В тот момент она не сразу почувствовала чье-то присутствие, только когда на её плечо легла легкая ледяная, как лед, рука. Марфа, все еще всхлипывая, повернула медленно голову и увидела, что рядом с ней кто-то стоит. Это было так странно, ведь она не слышала, чтобы кто-то входил в избу. Марфа встала и повернулась к нежданному гостю, и каково было же её удивление, когда перед собой она увидела высокую беловолосую женщину в белоснежной сорочице с длинными рукавами, с яркими горящими зелеными глазами. Она смотрела мимо девочки на её мертвую мать, одной рукой она держала плетеную корзину, а другой теперь указывала на постель.