А. Калина – По следам утопленниц (страница 11)

– Распустил баб. Устроили бабье царство… – пробурчал Николай и, громко отхлебнув остатки чая в кружке, недовольный встал из-за стола.

Никита поспешно встал вслед за дедом и пошел за ним как цыпленок за курицей. Анфиса, заметив это, захихикала ему в след, а тот, обернувшись, зло шикнул на неё и вышел за дедом из избы.

– Ой, какой важный!– крикнула ему вслед Анфиса – Цыпленок мокрый!

– Фиса! – шикнула ей Евдоксия.

– Вот еще…– и развернувшись, тоже вышла из избы в сени, где громко гремя, что-то искала.

Евдоксия вышла на шум в сени, посмотреть, что делает её внучка. Та явно, что-то искала, и, не обращая внимания на взгляд бабки, открыла старый сундук и стала там рыться.

– Ты чего, бесстыдница, делаешь? – с недоумением спросила её Евдоксия.

– Материны сапожки ищу, – не отрываясь от поисков, ответила Фиса, – в сундуке, в её вещах я не нашла, а они были! А может старый их продать решил?

– Фиса! Побойся бога! Что ты такое говоришь! – со страхом в голосе произнесла Евдоксия, схватившись одной рукой за косяк двери.

Анфиса распрямилась и посмотрела ей прямо в глаза:

– Он уже серьги её увез, два платка и два сарафана с кофтой. Все продает и Никитке своему любимому обновки покупает. А вы чего, совсем ничего не знаете?

Евдоксии стало вдруг плохо, она схватилась за сердце. Анфиса подскочила к ней и помогла сесть на лавку у пустых кадушек.

– Ну чего ты, баб? Чего ты?– лепетала Фиса, махая бабке у лица какой-то тряпкой.

Евдоксия отвела ладонью её руку от своего лица:

– Что за жизнь проклятущая? За что эти мучения?

– За молчание это вам,– ответила ей Анфиса и встала с лавки.

Евдоксия посмотрела на внучку, а та продолжила:

– А не станет старого, так Никита хозяином тут станет, и будете уже ему, как рабыня прислуживать.

С этими слова Анфиса вернулась к сундуку и продолжила рыться в старых вещах, а Евдоксия, молча, смотрела на её спину и думала, права ли её внучка или же это блажь молодых?

В это время Фотиния начинала раскатывать тесто для лапши и каждый раз, когда рядом оказывалась Марфа, она фыркала и смотрела на неё исподлобья, давая понять, чтобы та ушла. Марфа не выдержала и вышла во двор, решив, что больше пользы сейчас будет от неё на огороде, где нужно прополоть грядки.

На крыльце её чуть с ног не сшиб Николай, который как бешеный вбежал в сени:

– Уйди с дороги, курица!

Забежав в сени и заметив супругу на лавке, он закричал:

– Долго ждать тебя? Голодными отправить нас захотела? Курица!– он, было дело, замахнулся на Евдоксию, но тут краем глаза заметил Анфису, которая стояла у открытого сундука, откуда беспорядочно вываливалось различное старое тряпье – Ты чего там делаешь? По какому праву?!

Анфиса поставила руки в бока и бесстрашно посмотрела прямо ему в глаза:

– Где материны сапожки? Куда дел? Продал? Или сейчас везешь их продавать?

Николай Феофанович, громко задышал от приступа гнева, выпучив бешено глаза, но сказать, что-то он никак не мог ясного:

– Да ты…! Да как ты…! Да я тебя за это…!

Он схватил, какую-то тряпку со скамьи возле Евдоксии, и пошел на внучку, и, настигнув, хлестал ту куда попадет: по лицу, по рукам, по бокам. Анфиса вместо крика, только смеялась все громче и громче от каждого удара, что еще больше выводило из себя Николая и распыляло его гнев, а удары становились только крепче.

– Да ты, как посмела! Курица! Да ты …! – захлебывался он в крике.

Анфиса смеялась еще громче, а Евдоксия, как будто очнувшись, кинулась в забытье на спину мужу, и, обняв его сзади руками, стала уговаривать:

– Отстынь, Николаша, отстынь, родимый. Отстынь, не трогай сиротинку…

На крик и шум в сени забежала и Фотиния с Марфой. Они стояли, охали, прикрывая ладошками свои рты, и качали негодующе головой, боясь подойти поближе и попасться под горячую руку Николая Феофановича.

– Отстынь, родимый ты наш…, – лепетала со слезами Евдоксия, все сильнее обнимая своими руками спину мужа.

Николай бросил, остервенело изорванную тряпку на пол и, освободившись от рук супруги, закричал:

– Пошли прочь от меня! – задыхаясь, кричал он – А ну прочь, я сказал!

Анфиса, через то ли смех, то ли рыдания, вытирая слезы, юркнула кошкой ему под мышкой и выбежала во двор. Евдоксия, Фотя и Марфа вошли обратно в избу, а Николай, два раза со всей злости ударив ногой открытый сундук, вышел из дома, громко дыша от гнева, и не дождавшись харчей от супруги в дорогу, хлестнул, остервенело лошадь, и уехал с Никитой в город.

"Вот и начался новый день": подумала Марфа, и хотела было подойти к Анфисе, но та, заметив мачеху, поспешно сбежала во двор. Не любят они её, она уже вроде бы свыклась, но все равно было как то обидно. Вот хотела она проявить и сейчас заботу, да видимо опять не к месту.

Все это время, пока в доме происходили страсти, Федя, её сын, просто спал и только начал просыпаться, озадаченно смотря на взрослых, зевая и потирая маленькими кулачками глаза.

– Вот счастливый ангел, все проспал…, – с грустной улыбкой произнесла Евдоксия.

Марфа подошла к сыну, помогла ему умыться, усадила потом за стол и стала поить чаем. Федя озадаченно смотрел на присутствующих грустных женщин, но все же послушно прихлебывал чай, закусывая хлебом. Подкрепившись, он вырвался из заботливых рук матери и побежал во двор, где его ждал собственный удивительный мир. Марфа, убрав посуду со стола, вышла в огород, где до самого обеда полола грядки от сорняка, вытираясь от пота платком и время от время, выглядывая сына, если вдруг не слышала его звонкого смеха со двора.

В обед, когда на улице уже палило солнце, все женщины собрались за столом подкрепится. Ели молча, изредка поглядывая то на улицу, то на друг друга.

– Вчера Денис Волков подрался с Завалихиным прямо у церкви, – вдруг неожидано прервала тишину Фотя, дожевывая хлеб.

Евдоксия тихонечко отложила свою ложку и внимательно посмотрела на внучку:

– Откуда знаешь?

– Сама видела, да и люди говорят, – Фотя зачерпнула каши из чугунка и жадно её проглотила.

– Не к добру это, уже у церкви дерутся…

– Ну, дерутся и дерутся. Спроси лучше ради чего, – лукаво подмигнула бабке Фотя.

– Да бог знает…

– А я вот знаю, и все уже знают, – не дала договорить Фотя бабке и весело продолжила – Из-за Прасковьюшки нашей.

Евдоксия открыла рот от удивления и, приложив ладонь к губам, закачала головой:

– Срам, то какой…

– Вот то-то и оно…

– Как же людям теперь в глаза смотреть? Как жить теперь с этим?– Евдоксия повернулась на стуле к образам и стала шептать молитву и креститься.

– Бросьте, бабушка, это все равно не поможет. Змея она, это ваша Прасковья, – высказалась Анфиса и встала из-за стола – Пойду цыплят покараулю, а то целый день коршун над ними летает.

– Иди, Фисанька, иди…

Сама Евдоксия тоже встала из-за стола и, молча, стала собирать посуду. Марфа, выпустив сына с рук, бросилась ей помогать, но та сразу остановила её:

– Не надо, – произнесла Евдоксия,– Иди лучше полы в сенях подмети.

Марфа послушно положила обратно грязные ложки на стол и, молча, ушла в сени, где подметая сор с пола, задумалась, не любовную ли записку передавала она тогда? Странно все это ей показалось, не похоже было на это, явно была какая-то другая причина ссоры Завалихина и Волкова, по крайней мере, тут дело было совсем не в любви.

Управившись с полом, прибрав разбросанные вещи из сундука, Марфа вышла на крыльцо, чтобы позвать сына. Тот сидел прямо на траве, гладя по загривку собаку и прищуриваясь, довольный смотрел, куда-то вдаль.

– Федя, сынок, пошли, поспим немного, а потом снова играть пойдешь, – ласково обратилась Марфа к сыну.

Тот замотал отрицательно головой и, встав с травы, пошел, куда-то в сторону.

– Федя, не балуй, а то деду расскажу, как ты не слушаешься, – все еще ласково уговаривала его Марфа.

Но Федя вальяжно шел в сторону сидящих кур в тени, размахивая руками, чтобы напугать полуспящих птиц.

– Федя! Вернись!