А. Калина – По следам утопленниц (страница 10)
– Кто знает, кто из нас проклят… и проклятие ли это, или же дар?
Две женщины сидели так около часа, не разговаривая, просто думая каждая о своем, а потом, не сговариваясь, встали с лавки и занялись, домашними делами. Вечером, когда все вернулись к ужину домой, они обе молчали о том, что произошло, делая вид, что все в доме как обычно.
В эту ночь Марфа спала беспокойно, ей все снилась та сущность в сенях. Будто Марфа все смотрит, как оно мечется по помещению в поисках выхода и кричит человеческим голосом ей проклятия. Во сне ей было страшно, страшно оттого, что это существо сыпало проклятиями не только на неё и на её сына. Марфа резко проснулась среди ночи, смотрела с пять минут в бревенчатый потолок, глубоко дыша, пыталась придти в себя. Она обернулась к спящему сыну. Тот спал, иногда подергивая кончиками пальцев на руках во сне. Марфа улыбнулась, значит, что с ним все в порядке. Сон ей больше не шел и, пролежав еще около получаса с открытыми глазами, она решила встать.
Тихонечко на цыпочках Марфа прошла к ведру с водой, зачерпнула ковшик и выпила все с такой жадностью, будто сутки не пила. Эх, какая же вкусная вода в Серапионове. Лучше, чем в её родной деревне Гнилухе. Неспроста ей дали такое название. Колодец был только один на всю деревню, откуда можно было набрать свежей воды, а вся остальная пахла болотом, которые окружали полумесяцем деревню. Гнилуха… И почему там поселились люди? Если только скрывались от внешнего мира? Ходили слухи, что давным-давно деревня носила другое название, которое все уже забыли, что тогда и болот тех не было. Все изменилось в шестнадцатом веке, когда по легенде в деревне укрылся знатный боярский род от царского гнева. Ради их поимки прислали целое войско опричников, чтобы поймать и казнить, но боярские дети от страха разбежались по лесу кто куда, и тогда их решили выкурить оттуда, как зверей – просто подожги лес. Чтобы наказать и местных жителей, за то, что укрыли у себя врагов царя, собрали всех детей крестьян той деревни и отправили их в лес, а когда подожгли, никого в лес из взрослых уже не впускали. Стоял дикий вопль, плач, треск горевшего леса, но опричники, собрав всех взрослых в одном месте, окружив, тыкали в их бока оружием, убивая каждого, кто вырывался из этого круга. Огонь вскоре перекинулся и на саму деревню, а потом еще на две соседних. Крестьяне, чьи дети погибли той ужасной смертью, прокляли опричников и все эти места. Старые люди рассказывали, что проклятие быстро настигло опричников в дороге, где они все разом провалились в болото, которого неожиданно возникло из ниоткуда. На месте сгоревшей деревни в скорей времени стали появляться новые избы, которые построили уцелевшие крестьяне. Вокруг поселения скоро образовалось болото, расширяясь со временем и источая гнилостный запах. Вот поэтому и название дали деревне соответствующее – Гнилуха.
По щеке Марфы скатилась слеза от воспоминаний о детстве в родной Гнилухе. Когда то она ведь жила в маленькой бедной избе, но в радости, заботе и родительской любви. Марфа вытерла тыльной стороной ладони скатившуюся слезу, и прошла на цыпочках за стол, где сев на обыкновенно место Евдоксии, уставилась на старенький буфет, а перед глазами всплывает картины из её детства.
Вот ей пять лет и она играет с ребятами в снежки, а вот ей четыре и отец, сделав ей ледяную горку возле дома, каждый раз ловит её со смехом, когда та скатывается с неё. А вот и мама, которая с улыбкой наблюдает, как Марфа старательно катает колобка из теста, а потом с нетерпением все ждут, когда испечется её первый кулинарный шедевр. Помнился и рыжий кот с отмороженными ушами, который пропадал иногда неделями, а когда приходил, то гладился и мурлыкал три дня подряд, перед тем, как снова уйти по своим разбойничным делам. У Марфы должно было быть четыре брата, но, к сожалению, никто из них не выжил. Пока был жив отец, её семья еще выживала, радовалась, а когда не стало, все как будто все разом потемнело вокруг, стало серым, неласковым. Люди в деревне, как хищники, почуяв слабость беременной матери Марфы с младенцем на руках, с дочерью, все время пытались задеть её, обрушить на неё свою злость, отказывали в куске хлеба, когда та просила, чтобы как то накормить дочь и себя. Та же тетка Авдотья ждала у себя в Скоморохово, пока все как-нибудь само собой разрешиться, чтобы поскорее забрать остатки имущества своего брата. Однажды она приехала с улыбкой на лице и подарила Марфе длинную серую рубашку, как подарок, но взамен из дома забрала курицу, пока, как думала она, никто её не видит. Мерзкая женщина даже при родах матери Марфы все ходила по дому, рассовывая по карманам какие-то ложки, безделушки, различные мелочи, а почуяв, что та вовсе не выживет, отказалась платить Егошихе, больше, чем обещанных десяток яиц и, отправив ту, ушла сама, наказав Марфе сидеть у постели матери и молиться. Авдотья знала, что мать Марфы не выживет, и ждала пока все разрешиться само собой, чтобы потом, с прискорбным видом убиваться при всем честном народе и в благородном порыве сделать для всех сытный поминальный стол. Потом она не забудет забрать все подчистую из дома брата, начиная с полудохлых куриц и заканчивая гнилыми нитками, до которых не дотянулась в прошлый раз её рука. Какое же было её разочарование, когда в тот день, когда она театрально лила слезы у покойницы в дырявой избушке для всего честного народа, узнать, что старый пастух нашел живую и невредимую её племянницу Марфу. Чтобы слыть благородной и честной, Авдотья при всех заявила, что забирает сиротинку к себе, смотря прямо всем в глаза и не забывая пускать скупую слезинку. Жизнь Марфы с тех пор была наполнена только лишь слезами и бедами, да мечтами о лучшем доле. Но пока её лишь преследовало горе и те, которым нет даже названия, различные сущности.
Марфа была уверена, что они стали появляться после смерти её матери. Возможно, это было связано с тем, что она увидела ту самую белую женщину, а может, это было и раньше… Нет, она не помнила, чтобы видела сущности раньше, не видела до того самого дня!
Марфа глубоко и громко вздохнула от воспоминаний. На постели завозилась Евдоксия, но поворочавшись, она не стала вставать, а продолжила спать. Марфа еще раз посмотрела на сына, как он безмятежно спит. Тепло и радость разлилась в её теле, он был её единственным светом в этой темной, как ночь, жизни.
Посидев так еще немного, Марфа решила тихонечко заняться домашними делами, поставить для начала самовар. Уже вскоре начали вставать и Евдоксия с Фотей. Фотиния стала сметать ссор с пола у порога, пока Марфа ставила чугунок в печь с кашей. Анфиса встала уже вместе с дедом и братом. Сладко потянувшись на полатях, она быстро спустилась на пол, и грациозно, как кошка, прошла к умывальнику.
– Лентяйка растет, все спит, да спит, – ворчала Евдоксия, косясь на внучку.
Анфиса только ухмыльнулась, у неё был сложный характер, никого не слушает и делает всегда, как хочется ей. Всего одиннадцать лет от роду, а она уже перечит всем домашним и даже деда не боялась. То ли дело – Фотиния, в свои четырнадцать, она встает так же рано и сразу бросается на дела: то подметает, то печь истопит, то кашу или щи сварит, то у скотины прибирается, да и деда с бабкой чтит. Хотя свой гонор и она иногда показывает, но все же. Деда она особенно боялась, так как его гнев был силен, а вот Марфу совсем ни во что не ставила. С этим, правда, сама Марфа уже свыклась.
Никита, дождавшись, пока умоется сестра, тоже принялся умываться, отфыркиваясь, как лошадь, стал вытираться своим собственным полотенцем, которое ему подарил дед, а бабка вышила на нем три лошадиных мордочки. Никому трогать это полотенце, кроме Никиты и деда не позволялось. Евдоксии он отдавал сам лично, когда считал, что пора полотенце постирать. И вот, довольный после водных процедур, Никита прошел деловито к столу, сел напротив деда и стал ждать, пока тот возьмет в руки кружку и отхлебнет чая. Евдоксия тут же, как ошпаренная, бежала к столу, чтобы налить в кружку супругу из самовара, потом тихонечко подвигала к Николаю поближе её и отходила от стола на два шага. Николай Феофанович очень важно брал горячую кружку в свои руки и делал громкий свистящий глоток, а после, обязательно громко причмокнув, вытирал один ус рукой, давая понять, что можно теперь и Никите приступать к чаепитию. А в это время Евдоксия как раз уже наливала и внуку чая и снова отходила от стола, ожидая и его реакции. Если Николай скажет ей, чтобы всех звала за стол, значит у него сегодня хорошее настроение, а если так и заставит ждать её у стола – значит плохое. Сегодня он заставил её ждать, не глядя на неё, а только, громко прихлебывая, он иногда брал из блюдечка колотый сахар и грыз его с таким наслаждением, что у Евдоксии скопилась слюна во рту и она громко сглотнула. Николай неодобрительно посмотрел на неё:
– Чего стоишь? Иди за девками смотри, совсем обленились. Харчей приготовь нам с внуком. В город поедем.
Евдоксия не поверила своим ушам:
– В город? Батюшка, да зачем тебе туда понадобилось?
Николай вдруг громко стукнул по столу кулаком, что аж ложка на пол упала. Евдоксия упустила глаза и, подобрав ложу с пола, ушла к печи, где Фотиния месила тесто на лапшу.