А. Калина – Когда гаснут звезды (страница 6)
Через знакомую нашла она одинокую женщину, которая сдавала койко-место. Жила у той до самой весны, да характером не сошлись. Оказалась женщина гулящая, веселая. Что ни день, то приблудный мужчина навеселе и вино на столе. Ругалась Марфа с ней, но все бесполезно. Так и съехала обратно в общежитие, только в этот раз соседки были другие.
Летом цеха были достроены и снова запустили завод. Марфа перешла туда на свою прежнюю должность, и радости не было её предела. Придя в первый рабочий день, она чуть не расцеловала станок и начальника смены. Летала первый месяц на работе, оставалась на вторую смену.
Жила теперь работой, в общежитие бегала постираться, помыться, поспать и снова на смену. Хорошо или плохо, надо было спешить на завод. В свободное время писала письма во все инстанции о Леониде. Верила, что жив он.
– Ты бы о родственниках его что-нибудь узнала, Марфа,– советовали ей другие,– Тем то, точно, если что и похоронка придет или же другое письмо…
– Он жив, а родственников у него нет. Он мне сам рассказывал, как его тетка родная воспитывала, а перед его отъездом она умерла…,– отвечала она им.
– Эх, Марфа. А вдруг он женат? Поэтому и не женился тогда на тебе. Узнала бы ты что ли… а то зря душу только рвешь…
– Уйдите вы, постылые, со своими советами!
– Делай, как знаешь, Марфа, – махали те рукой.
А у самой на душе после этого разговора, как будто кошки заскребли. Дурно вдруг ей стало. А что, если и, правда, Леонид её обманывал? Может, в городе, откуда он приехал, жена у него была? И есть…
Осенью встретила она знакомую, что раньше общалась с другом Лёни. Схватила тогда её за руку прямо на улице, стала умолять узнать, что-нибудь о Лёне.
– Ириночка,– лепетала Марфа,– Узнай ты у своего о родственниках Лёни. Не мог он не знать как он в городе там жил, с кем жил… Ириночка, не пишет он мне, давно. Душа вся измаялась, не могу. А может в городе есть, кто у него, может, туда им и приходят письма? Ирочка, Ириночка, нет больше у меня сил. Повсюду написала, а в ответ тишина. Может безногий он лежит в госпитале, да писать боится. Сама же понимаешь. Может еще что… Мне бы просто правду узнать, хоть какую, пусть и горькую…
Ирина Капустина сильно смутилась этой встречи. Осторожно убрала руку Марфы и сделала испуганно шаг назад:
– Не пишет мне больше Федор, другую там нашел. И писать я ему сама больше не буду. Не умоляй, не буду и все. Сходи к Зое Захаровой, ей муж до сих пор пишет, а он с твоим хорошо общался. Может чего и знает.
– Да где мне её найти, эту Зою?
– В общежитие номер два. Ей комнату отдельную дали. Ребенок у неё. Комнату не подскажу. Не знаю, не общаюсь.
С этими словами Ирина резко развернулась и пошла прочь по мокрой осенней улице.
В этот же день отправилась Марфа в то самое общежитие. С горем пополам узнала, где найти ту самую Зою. Девушка долго пыталась понять, чего от неё хочет Марфа и как то нехотя согласилась написать своему мужу о Леониде.
– Уж не знаю, не такие уж и друзья они были, так знакомые,– лениво произносила она, – Но не расстраивайтесь вы заранее. Напишу ему, а там будь что будет. Вы мне, дорогая, свой адресочек черкните, как вас потом найти. Вдруг чего и узнается интересного.
Домой в общежитие Марфа шла уже окрыленная, с надеждой в груди. А вдруг все получиться? Не может быть, что все было зря!
Глава 4
В ноябре из Урала вернулась Зинка с сыном и сразу приехала жить к матери в Ягодное. Работать устроилась в колхоз, в котором председательствовал теперь Матвей Тарасов. Мужа Зинки убили на войне еще в сорок втором, а она после этого сама как-то осунулась, сгорбилась, почернела и озлилась на жизнь. Каждый день жаловалась матери, каждый день упрекала ту в чем то, успела даже Марфе написать гневное письмо. Все вокруг в её горе были виноваты. А мать лишь вздыхала, терпела и молчала. Ничего, думала Варвара Федоровна, пошумит дочь, пошумит и успокоиться. Ей можно…
С Урала тогда вернулась и Ольга Георгиевна и тут же, узнав, что Марфа в поселке, позвала к себе в гости. Жила она теперь у своей давней подруги в её комнате, да той никогда дома и не было, все на работе, да на работе.
После смены Марфа, как и обещала, побежала к старым уцелевшим баракам. Там теперь и жила Ольга Георгиевна. Комната её встретила вкусным запахом ухи и чем-то еще, давно забытым.
– Марфа, Марфочка! – Ольга Георгиевна бросилась обнимать девушку, расцеловала её щеки,– Проходи, проходи, Марфа. Я ухи наварила. Я сама рыбу поймала вчера в речке! Представляешь? Я ловлю рыбу! Я рыбачка! Марфа, я рыбачка!
Она весело её проводила к столу, покрытому белоснежной скатертью. В самом его центре стоял важно чугунок на деревянной подставке, откуда исходил густой пар и умопомрачительный рыбный запах. Рядом стояла сковорода с жареной картошкой и грибами, а с краю прозрачный графин с мутной жидкостью.
– Марфа, присаживайся, бери вилку-ложку, наливай в тарелку ухи. Да-да, у нас тут печь, варю в чугунке! Как в детстве! Наливай самогонки в рюмку, не стесняйся. Самогон прямо с Урала привезла. У меня сосед этим занимался, на дорожку дал. Хороший был сосед! Эх, из поселка в город меня там швыряло, а потом из города в поселок. Много людей я там повидала. Разных, Марфа.
Ольга Георгиевна заметалась по комнате, вокруг стола. Она разливала самогонку по рюмкам, наливала ухи в тарелки, убрала салфетку с миски, где тонкими кусками лежали ломтики ржаного хлеба. Она сильно волновалась и много говорила:
– Ах, такое кощунство! Самогонку и в рюмки! Ахах! Ну что же, не менять же рюмки на стаканы?! Правда же?
– Все и так пойдет, Ольга Георгиевна…,– пыталась успокоить её Марфа.
– Хлеба мало, извини, не было больше. Ах, как хочется, чтобы скорее стало, как до войны! И хлеб, и сахар, и масло, и керосин и вообще… мира и спокойствия… Как много горя вокруг, Марфа. Как же его много…,– она вдруг села на стул и упустила голову,– Эта война унесла моих последних родных… Ни племянника, ни сестры, ни тетки… Все погибли. Я осталась совершенно одна. Вот так, Марфа. Совершенно одна.
Марфа наклонилась к ней и взяла в свою руку её холодную сухую ладонь:
– Вы не одна, я у вас еще есть.
– Ах, Марфа, дорогая…,– она вытерла другой рукой скупую слезу со щеки и отвернулась к окну,– Прости меня, за мою слабость. Это все проклятая болезнь. Я стала так много плакать…
– Просто вы человек, а не скала, которой не больно…
– Это правда, но лучше бы я была скалой…
Через минуту Ольга Георгиевна глубоко вздохнула, повернулась к Марфе и улыбнулась:
– Ну, вот. Пригласила гостя, а сама сижу и рыдаю. Негоже! Давай выпьем за встречу! Поднимай рюмку! Сейчас скажу тост!
Марфа послушно встала, подняла полную самогонки рюмку и застыла. Ольга Георгиевна набрала в легкие воздуха и начала:
– Выпьем за скорую победу! Я всем сердцем верю, она будет за нами! За победу! За мир!
Она громко чокнулась с Марфой и, выпив все до конца, с грохотом поставила рюмку на стол. Марфа от неожиданности вздрогнула, но тут же сделала маленький глоток и, хотела было, уже поставить рюмку на стол, как услышала громкий протест Ольги Георгиевны:
– Ни в коем случае! До дна! Только до дна!
Марфа послушно выпила все содержимое рюмки и тогда поставила её на стол.
– Ну, садись, Марфа. Испробуй ухи. Это меня соседка в эвакуации научила. Хорошие порою люди там попадались…
Марфа, молча, взяла кусочек хлеба и стала хлебать уху. Та и правда получилась вкусной, и еще горячей немного обжигало нёбо. Ольга Георгиевна подвинула ей тарелочку для рыбы. Сама она плохо ела, все смотрела на Марфу, ласково по-матерински улыбалась.
– Ты картошечку попробуй, Марфа. С грибочками. Ешь, ешь, тебе надо.
– Ольга Георгиевна, а, вы, почему не едите?
– Сыта я. Вот ты пришла и мне уже хорошо от этого. А тебе надо питаться хорошо, чтобы работалось лучше.
– Да я вроде питаюсь…
– Вижу я, как питаешься. Худая, как щепка. Иссохла вся. По себе помню, голодной и работать не хотелось,– и тут же вздохнув, продолжила,– Эх, Марфа, пройдет война, куплю себе конфет и съем без чая. Рыдать буду, а съем. Почему? Да так, чтоб сладким горе заесть. Да ты меня не слушай. Болезнь это все голову мутит. Расскажи лучше про себя. Как жила все это время? Как мама, как брат, как сестры?
Марфа неловка откашлялась:
– Все живы, только мужья не у всех…,– она снова откашлялась,– Война проклятая…
– Да, натворили фашисты делов…,– она снова начала разливать самогонку в рюмки,– Столько горя вокруг, столько горя. А Лёня? Как он? Пишет тебе?
Марфа грустно вздохнула:
– Не знаю, не пишет.
– Как это? – удивилась Ольга Георгиевна.
– А так, просто. Не пишет и все. Писал и перестал.
– А ты не расстраивайся раньше времени, Марфа. И так бывает. У меня в эвакуации соседка одна была с двумя малыми детьми. Муж ей с декабря сорок первого ничего не писал, уже мысленно похоронила она его. А тут перед самым моим отъездом ей вдруг письмо пришло "Живой, скучаю, жди меня скоро". Вот так.
– Хорошо бы…
– И у тебя так будет! Верь!– она снова встала и подняла рюмку,– Давай выпьем за надежду! За то, чтобы наши воины вернулись с победой к своим семьям! За надежду!
Она выпила до дна и снова громко поставила пустую рюмку на стол:
– Вот так! – заключила она.
После второй рюмки язык Марфы все больше развязывался и она, не переставая, рассказывала про свое житье-бытье Ольге Георгиевне. Та понимающе кивала головой, порою успокаивала её и снова разливала самогон в рюмки.