А. Блэйкмор – Ведьмы графства Эссекс (страница 29)
Его голос становится жестким.
Я представляю себе лицо матери, свирепое и угловатое в мерцающем свете факела. Она дрожит. Ее подбородок опускается, и она говорит ему, что Бог всех нас рассудит, Хопкинс. Вся занемевшая, сломленная дождем, наконец, она протягивает свои запястья, чтобы их связали. Бог всех нас рассудит.
– …и ты, – говорит она, вглядываясь в мрачное лицо Разоблачителя ведьм, – отведаешь крови.
– Аминь, – отвечает он с улыбкой и разворачивает лошадь, оставляя Бельдэм Уэст на попечение ополченцев.
18. Иконоборчество
Я просыпаюсь полностью одетая на чужой жесткой кровати. Я знаю, что это Торн. Выбеленный и мрачный, он стоит в устье реки, словно кость, застрявшая в горле. Меня держат где-то на верхних этажах. Дверь в комнату заперта на ключ; этот факт, установленный вчерашним вечером, привел меня в состояние еще большей паники. Сейчас утро. Я осторожно прислушиваюсь к тихому пенью половиц внизу, низким мужским голосам, скрипу лестницы. Есть искусство понимать язык дома, и обычно у меня это хорошо получается, но Торн мне совершенно не знаком. И когда я слышу царапанье или звук, похожий на рычанье, то не могу сказать – это женщина, которую держат в соседней комнате, или просто крыса, устроившая гнездо в стене? Что будет со мной?
Где-то снаружи петушиный крик возвещает, что уже рассвет. Я встаю, подхожу к окну и вижу, как солнце отбрасывает первозданный блеск на краешек залива. Похоже, всю ночь шел дождь, и пустая мощеная улица сияет решетчатым отражением неба. Внизу всадник в черном выезжает со двора на запад, но мне не видно его лица, только затылок. Я оглядываю комнату. Подсвечник, пустой комод, умывальник, тонкие занавески из накрахмаленной желтой тюли. Открывается дверь. За ней появляется бледное лицо Джона Стерна. Он прочищает горло. Через руку перекинут плащ для верховой езды.
– Мисс Уэст?
Я не отвечаю.
– В э-э-э Колчестер отправлен всадник, – продолжает он. – Мы должны отвезти вас в «Королевского оленя» и там ожидать ополченцев.
«Олень» – господин Идс. Я чувствую, как мой живот волнуется, но не так радостно, как раньше.
Я смотрю вниз, на ноги в чулках.
– У меня нет обуви, сэр, – говорю я.
– Мы поедем верхом, – говорит он, категорически не желая утруждаться и думать про обувь. Думаю, он доволен моей кажущейся покорностью – вероятно, он предполагал, что я, словно кошка, кинусь с шипением выцарапывать его водянистые глаза. Стерн подходит ко мне и начинает снова связывать мне руки, напевая себе под нос веселую балладу о круглоголовых. Из соседней комнаты доносится невеселый женский смех. Значит, здесь есть и другие. Он небрежно застегивает плащ на моей шее. Плащ слишком велик и пропах табачным дымом. Стерн выталкивает меня за дверь, и я сталкиваюсь с другой фигурой в черном плаще. Я поднимаю глаза и оказываюсь лицом к лицу с матерью.
У нее усталые, налитые кровью глаза, она сутулится – голова и плечи непокрыты, она шепчет
– Ну разве это не мило, – говорит Хелен Кларк с лестничной площадки.
Похоже, что ее схватили прямо в собственной постели, потому что на ней все еще смятая сорочка. Ее руки связаны, на лице застыл мрачный оскал, на затылке рука ополченца.
Я собираюсь спросить, когда ее сюда привезли, но Стерн подталкивает меня к лестнице, и наша печальная компания протискивается в общий зал, где много мужчин с пистолетами и шпагами у бедер сидят, оперевшись о барную стойку, или курят глиняные трубки в креслах с высокими спинками – Хобдей, Хокетт, Эдвардс, Норман, Райт, даже пастор. Целая стая пуритан, пришедших довести дело до конца, усталых и довольных собой. Господина Идса здесь нет. Любопытно, что нет и Мэтью Хопкинса.
– Бесси Кларк тоже у них, – бросает Хелен через плечо, когда ее толкают к двери. – Я видела. Это все точно из-за нее. Распустила язык, – горько усмехается она. – Вот подождите. Я задушу эту старую сороку голыми руками.
– Почему бы не позволить этим добрым джентльменам сделать это за вас? – бормочет моя мать, косо поглядывая на собравшихся. Несколько наиболее смелых окидывают ее торжествующим и любопытным взглядом, барабаня пальцами по пистолетам на коленях; но большинство отводят глаза от дьявольских невест, что стоят у него по левую руку, – либо из чувства вины, либо из суеверия. В конце концов, ведьма может проклясть одним только взглядом.
На улице светло и прохладно. Соленый ветер бьет мне в лицо, словно мир хочет, чтобы я знала, что пока здесь хозяйничали мужчины, он соскучился по тому, чтобы доставить мне неудобства. Лошади в нетерпении притоптывают, уже оседланные, и Стерн поднимает меня на седло с надсадным хрипом, прежде чем забраться сзади. Я не могу поверить в реальность происходящего, все это слишком – вот я сижу верхом на лошади, обдуваемая ветром, когда в любое другое утро я бы еще не разомкнула глаз. На устье реки сквозь предрассветную дымку поднимаются белые птицы. Я наблюдаю за ними через плечо Стерна, смотрю, как они кружатся и собираются в стаи, когда он пришпоривает коня и мы во главе нашей скромной процессии направляемся в Мэннингтри. Мокрые дымоходы и далекий шпиль церкви Св. Марии немного румяные, как сахарная корочка. Я вспоминаю, что уже почти апрель – буйный и дождливый, сезон заячьих бегов.
И мой двадцатый день рождения – через неделю.
Вскоре мы уже в самом городе. Толпы не рассеялись со вчерашнего вечера, а бродят по дорогам, взъерошенные и взбудораженные вездесущностью Сатаны, как будто он может в любой момент выскочить из-за угла и быть пойманным в сачок, как бабочка (с призом первому, кто это сделает). На Хай-стрит и у рыночного креста беспорядочно выстроилось целое скопище горожан, а солнце еще едва взошло. Когда мы приближаемся, раздаются крики и пьяные возгласы.
Докер с синим синяком на правой щеке отделяется от группы, собравшейся на Саус-стрит, и бросается к лошади Стерна.
– Мой брат, – говорит он, – мой брат Джошуа Тёрнер погиб в море, – кричит он, протягивая руку, чтобы ухватиться за мой подол. – В этом была рука Дьявола? Во имя Господа, скажите мне! – Он опрокидывает себе в рот брагу из кувшина.
– Отойди, парень, – кричит Стерн и пускает лошадь резвой рысью, но Тёрнер не отстает, хватая в кулак мои нижние юбки. Я бью его по запястью, но его хватка не ослабевает.
– Джошуа Тёрнер, – требует он, – мой брат! Он должен был жениться в середине лета!
– Тёрнер, говоришь? – кричит моя мать с лошади констебля позади. – Это была моя работа! – она разражается лающим смехом, и грузчик отпускает мои юбки и замирает, чего она и добивалась. – Мой хозяин велел мне забрать его душу. Это я подняла бурю и приказала морю поглотить его корабль, славный парень. Молитесь, чтобы священник услышал, как его отпевают под раскаты грома, иначе гореть ему в аду!
Эта речь вызывает массовый ропот и вой Джорджа Тёрнера, который со словами «дьявольская шлюха» бежит к ней, расплескивая пиво по камням. Констебль достает пистолет, и я вижу бледные лица, столпившиеся у окон, поднятые с постелей шумом на улице и страдальческим воем Джорджа Тёрнера.
– Спокойствие, – бессмысленно кричит Стерн, – спокойствие!
Но его деньги и власть сейчас ничего не значат.
С дребезжаньем распахивается окно.
– Убийца! – кричит жена пекаря со своего карниза, и кто знает, кого из нас она имеет в виду; крики «ведьма» и «она призналась» и тому подобное нарастают, звучит и 22-й стих Исхода, столь похвальный в своей ясности: «ворожеи не оставляй в живых».
Все больше народа стекается с Сайт-стрит, насмехаясь и показывая на нас пальцами, медленно проводя ими по своим шеям, слово перерезая горло, а моя мать смеется и приветствует их, беззаботно и почти по-королевски, пока маленький Эдвард Райт не зачерпывает горсть грязи из сточной канавы и не швыряет ее в лошадь констебля; раздается всеобщее ликование, когда брызги грязи попадают на щеку матери. Лошадь взвивается на дыбы, и тут же узкая улочка оглашается оглушительным треском – это констебль заорал и разрядил пистолет в редеющий туман. Облако дыма и белый камень Рыночного креста в косом свете утра, затем меня хватают сзади и бесцеремонно затаскивают внутрь.
Мы сидим и дрожим от холода на скамье в гостиной наверху «Королевского оленя», все в разной степени одетости: старая матушка Кларк, которую привели сюда первой, затем Хелен Кларк, Лиз Годвин, я и, наконец, Бельдэм Уэст, гордая и колючая. Наши связанные руки лежат на коленях. Снаружи продолжает собираться толпа – оживленная и шумная. Хопкинс и Стерн спорят с констеблем.
Констебль настаивает, что беспорядки можно сдерживать, пока из Колчестера не прибудут представители закона.
Хопкинс мрачнеет.
– Полгорода возмущенных на улицах, а надо привезти еще двоих.
Он смотрит на нас, а мы на него.
– Еще двоих, – вздыхает мать. – Неужели вырвали из службы Дьяволу саму королеву Марию?
Я пытаюсь успокоить ее. Холодные глаза Хопкинса мечутся в нашу сторону.
– Баронет, – вмешивается Стерн, теребя себя за блестящую верхнюю губу, – баронет не потерпит этого. Они едут сюда даже из деревень… Непорядок. Абсолютный…