А. Блэйкмор – Ведьмы графства Эссекс (страница 30)
Он прерывается и выглядывает в окно со стоном отчаяния. Если бы баронет сам описал ситуацию Стерна, он мог бы сказать, что тот оказался между Сциллой и Харибдой: чтобы сохранить расположение баронета, Джон Стерн притворяется, что имеет большее влияние на горожан, чем есть на самом деле, и тем самым подвергает себя опасности потерять это расположение, когда горожане делают что-то, что не нравится баронету и что Стерн не смог бы остановить, даже если бы попытался. Что для него означает потеря расположения – ведь у него есть большой дом, прекрасная одежда, зеркало – одно из двух имеющихся в Мэннингтри? Потеря расположения не означает смерть. И даже ничего близко к ней. И все равно он потеет, как свинья.
Крики нарастают, когда приближается группа ополченцев, они ведут связанных вдову Лич и вдову Мун. Прежде чем трясущихся женщин присоединяют к нам, им неизбежно приходится пройти сквозь поток выкрикиваемых проклятий и гнилых продуктов. На объемной груди Маргарет Мун трепещет локон салата. Их лица под платками состарились и побледнели.
– Здравствуй, мама, – вздыхает Хелен.
Вдова Лич вздыхает и качает головой, приговаривая «О, Господи Иисусе», «О, Хелен» и тому подобное, и мы все теснимся, чтобы освободить место.
– Не могу говорить за других, но я такая же ведьма, как и вы, сэр, – внезапно мурлычет Лиз Годвин в спину Хопкинса.
– Силы небесные, – бормочет Лич, – побереги дыхание, Лиз, избавь нас от лишней головной боли.
Входят Мэри Парсли, Присцилла Бриггс и Эбигейл Хоббс, теперь уже опытные в деле определения ведьминских меток, – их руки чинно переплетены над фартуками с красными пятнами.
– У Энн Лич и Маргарет Мун обнаружены метки, – спокойно сообщает Хопкинсу Мэри, – у вдовы Лич целых три соска на ее укромных местах.
– И это не геморрой, сэр, – серьезно добавляет госпожа Парсли, – ибо я хорошо знаю, как эти шишки выглядят, поскольку сама страдала от него.
Хопкинс прочищает горло и благодарит добрых женщин за их службу, выражая благодарность и от имени Бога, в качестве гарнира. Затем они уходят, чтобы наконец уложить свои тела в жесткие, безупречные постели. Хелен удается рассмеяться. У меня болит голова и сводит живот – уже почти полдень, а я не съела ни крошки и не пила воды с вечера.
Маргарет Мун садится и смотрит на меня через скамейку.
– Что происходит? – шипит она. – Где моя Джудит?
Я говорю ей шепотом, что Джудит якобы околдовали.
– О, надо же, – Маргарет откидывается назад со свистящим вздохом. – Вот маленькая сучка. – Затем она встает и снова садится, оглядывая меня: – Я бы очень хотела, чтобы ты мне этого не говорила, – произносит она, в голосе сквозит паника.
Я отвечаю этой неблагодарной, что рассказала только потому, что она попросила, и Маргарет начинает судорожно объяснять, что теперь будут думать, что это сделала она, что она околдовала дочь:
– Потому что откуда бы я могла узнать об этом, если бы не делала этого? Разве что мне удастся изобразить удивление, когда мне скажут об этом, – продолжает она, заламывая связанные руки, – но я не умею притворяться, «о, смилуйтесь…» и так далее. – Ее лицо жалобно трясется.
Моя мать закатывает глаза и говорит, что не имеет большого значения, что кто-либо из нас сделал или не сделал, и говорит, что мы должны держать себя в руках и не распускать языки. А я, чувствуя, что меня тошнит от матери и ее самомнения, что она все знает лучше всех, говорю ей, чтобы она заткнулась, и добавляю, что все, что она сделала до сих пор, – только усугубила наше положение своими разговорами о хлопаньи дьявольского грома, и что, действительно, толпа повесила бы нас тогда и там, если бы не…
И как раз в тот момент, когда я вхожу в раж, нас всех до смерти пугает Хопкинс, который с силой хлопает пистолетом по столу и орет, что хочет тишины. Я подчиняюсь. Никогда прежде я не видела, чтобы Хопкинс терял самообладание. Его стройное тело угрожающе подрагивает, как кнут в руке Божьей. Стерн с сомнением косится на своего компаньона. Может, мы и замолчали, но толпа – определенно нет. Из общего рокота то и дело выделяются отдельные возгласы и жалобы:
Господин Хопкинс делает решительный вдох, поправляет шляпу и дублет.
– Я пойду и поговорю с ними, Стерн, – говорит он, и в его глазах появляется неземной свет. – Когда Господь успокоил бурю на Галилейском море, ученики исполнились великого благоговения и сказали друг другу:
Стерн пытается удержать Хопкинса:
– Мэтью, ты уверен, что разумно… – но Хопкинс уже вышел.
Мы слышим, как толпа затихает, когда темная фигура Разоблачителя ведьм появляется на пороге трактира. Напряженная тишина, вопрошающая тишина.
Те, кто стоит в глубине толпы, те, кто приехал из соседних городов и деревень, вытягивают шеи, чтобы получше разглядеть этого Божьего воителя. Такой ли он, как они ожидают? Интересно. Моложе, наверное, в свои двадцать пять. Хрупкий и осунувшийся, как ученый, его распущенные черные волосы свисают по плечам. Длинная, жесткая фигура, держащаяся с утонченной грацией, наводит на мысль о настороженном пауке. Он выглядит так, словно его сердце было много раз разбито. Как будто под его черным бархатом оно тихо разрывается в этот самый момент. Вот Мэтью Хопкинс, Генеральный разоблачитель ведьм, с суровой душой воина и впалыми щеками святого.
Нервная женщина, стоящая у переднего края толпы, тянется через сцепленные руки ополченцев, стоящих на страже у входа, чтобы дотронуться до кружева на рукаве Хопкинса.
– Говорят, – всхлипывает она, голос дрожит, – что ведьмы устроили мессу в лесу…
Медленно он поворачивается, чтобы взглянуть на нее, и берет ее руку в свою, imitatio Christi.
– Не бойся, достопочтенная, – говорит он, – их козням пришел конец.
И тут словно прорывается плотина, и на него обрушивается поток протестов, сплетен, вопросов и просто ужаса. Одна женщина сетует, что нет солдат и Эссекс остался без защиты.
– Да, – говорит ее соседка, – и если Лондон достанется королю…
– Вам не нужны здесь солдаты, милочка, поверьте мне! – кричит в ответ язвительный корабельщик.
Другой адьютатор настаивает, что паписты каждую ночь высаживают в Харвиче людей с кораблей, присланных королевой Марией. Он сам был свидетелем этому.
– Мои дорогие соседи… – начинает Хопкинс, но его слова теряются в общем гаме. Толпа зубоскалит, препирается и трется друг о друга, это кипящая масса лохмотьев, оспы и страха, их зерно посинело от плесени, их скот околевает на полях, красные руки войны и голода вкривь и вкось перекроили их маленький мирок.
– Люди добрые… – пытается он снова, но обнаруживает, что теперь его одолевает приступ кашля. Привкус крови. Он прижимает платок к губам, и на шелке остаются алые пятна. Он видит алые пятна.
Он быстро сжимает платок в ладони и прячет его в кулаке. Но недостаточно быстро. Сколько человек успело увидеть? Достаточно, чтобы позже я узнала об этом. Те, кто стоит впереди, близко к нему, – женщина, которая трогала его за рукав, – молчат, пораженные.
– Мои добрые соседи, – снова приветствует он их, – я знаю, что вы праведны, как никогда прежде. Говорят, где у Бога своя церковь, там и Дьявол построит свою часовню. Меня зовут Мэтью Хопкинс.
По толпе пробегает волнение, ропот, бормотанье, рокот, усеянный мрачным «читель» этого нового зловещего звания –
– Да, – продолжает он, снова обретая силу, скромно улыбнувшись, его слова пробиваются сквозь красную мокроту в горле, – «Разоблачитель ведьм», так меня называют. Но я не знаю ничего, кроме Божьего Слова, не вижу ничего, кроме того, что Он решил открыть мне. Семь женщин мы задержали этой ночью, – продолжает он, делая широкий жест в сторону трактира позади него – широкий и неразумный, потому что толпа снова зашумела, заглушая его голос. Теперь раздается крик: «Вздернуть ведьм», и камень бьется о выбеленную крышу трактира. «Изгоним Дьявола отсюда!» – и еще один. Толпа снова нахлынула, ополченцы пытаются оттеснить ее своими шестами, ругаются и плюются; Христос в них действительно восстал, как кипящее молоко, которое грозит пролиться из ведра.
– Мои добрые люди! – кричит Хопкинс, уже в отчаянии. – Не бойтесь, ибо Господь дает силу народу Своему, Господь благословляет народ Свой, избранных Своих, миром! Эти женщины должны быть судимы по законам нашей страны. Ибо разве они не презирают нас, благочестивых людей, каковыми мы являемся, как похотливых бунтарей? И любителей анархии? Они говорят, что мы просто компания сапожников, мясников и лавочников, которых радует и забавляет беспорядок! Это не так! Наша новая и освященная нация будет… – Усилия Хопкинса утихомирить толпу оказываются тщетными, и он отступает, широко раскрыв глаза, в сторону гостиницы.
– Неудивительно, что Князь ада пришел творить свою тьму здесь, где нет ни святых, ни распятий, чтобы отпугнуть его! – кричит какой-то несчастный в задней части толпы, и эти лодианские[16] настроения вызывают целый поток воплей и проклятий.