А-А Ошовски – За гранью тишины (страница 5)
Глава 3
Прошла неделя с тех пор, как жизнь Уилла перевернулась с ног на голову. Каждую ночь он просыпался и совершал привычный ритуал, с трудом игнорируя тот факт, что одного звена в этой цепочке не хватает. День за днем он твердил себе, что все осталось по-прежнему. И хотя его сознание избавилось от постоянного легкого тумана – побочного эффекта таблеток – и мыслить он стал яснее, Уилл ощущал, как с каждой секундой внутри него что-то ломается.
Туман отступал, но на его месте разливалась густая, тяжелая тьма, словно живая. Она наползала со всех сторон, цепляясь щупальцами за его сознание, шепча что-то едва различимое. Иногда ему чудилось, что в глубине этой вязкой тишины кто-то коротко зовет, едва слышно:
Каждый раз, услышав это, Уилл замирал, ощущая, как кровь стынет в жилах. Иногда казалось, что в доме что-то меняется, пока он отворачивается. Подушка на диване лежала не так, как он ее оставлял. Кружка на кухне стояла в другом месте. Но стоило подойти ближе и все снова выглядело как прежде. Он ловил эти странные, скользкие моменты, будто случайные сдвиги в реальности, оставляющие после себя мерзкий, липкий осадок.
Однажды, вернувшись домой, он увидел, что дверца холодильника медленно качнулась, как будто кто-то только что заглядывал внутрь. Он поспешно сбросил куртку, шагнул на кухню… и застал холодильник плотно закрытым, словно ничего не происходило. В другой раз телевизор, казавшийся выключенным, вдруг вспыхнул тусклым светом, моргнул и затих. В отражении стекла Уилл увидел только себя: бледного, растерянного, чужого.
Эти мелочи множились, будто темные вкрапления в уже испорченном полотне реальности. Они прятались в углах сознания. Они росли. Он убеждал себя, что это просто усталость. Просто бессонные ночи. Просто нервы. Но чем дольше тянулись ночи, тем яснее становилось: в этой тишине он не один. Никто в этом городе не знал его настоящего имени. Никто. И все же голос знал. И шептал.
Все это время, где-то глубоко внутри, теплел слабый, безумный вопрос: А вдруг? Вдруг, если он вспомнит, это прекратится? На исходе одного особенно тяжелого вечера Уилл не спал. Он ворочался в постели, слышал, как ветер стучит в окна, как листву швыряет о стены. Но дело было не в ветре. Что-то внутри него зудело, не давало покоя, словно еле слышный шорох под кожей. В какой-то момент, ближе к рассвету, он поднялся с кровати и, накинув толстовку поверх футболки, опустился на пол, обхватил голову руками и пару минут просто сидел в тишине, а затем резко поднялся и сел за стол с ноутбуком.
Ему было все равно, что он ищет. Просто хотелось… знать. Хоть что-то. Хоть один осколок.
Поисковик привычно мигнул курсором в пустой строке.
Результаты вывалились быстро. Местные новостные сайты, старые репосты в соцсетях. Все они говорили об одном: водитель не справился с управлением, машина врезалась в ограждение, упала в реку. Погибли мужчина и женщина – супруги. Их сын выжил, но в тяжелом состоянии был доставлен в больницу.
Уилл щелкнул на первую ссылку.
Статья была сухой. Фотографии размытые, как будто кто-то пытался стереть лица, стереть саму память о них. Мужчина в солнцезащитных очках с усталым лицом. Женщина, чьи волосы выбивались из-под капюшона. И где-то рядом был он сам. Молодой парень в измятой куртке. Тот, кем он должен был быть.
Имя под фото: Оливер Саттер.
Он вглядывался в собственное отражение на экране, как в чужого. Это был он. И одновременно не он.
Тонкое лицо. Опущенные плечи. Взгляд, полный той усталости, которую не должны знать двадцатилетние.
Статьи писали что-то о трагедии, о “семейной драме”, о том, что “чудом уцелевший сын” не может вспомнить, кто он. Где-то мелькали упоминания о журналистах, которые пытались взять у него интервью, но врачебная опека не позволила. Была короткая запись: “молодой человек находится в состоянии посттравматической амнезии, контакты ограничены”.
Уилл провел пальцем по экрану, словно мог стереть это имя. Стереть это лицо. Оливер Саттер.
Он не чувствовал ничего. Ни боли. Ни горя. Ни облегчения.
Только пустоту. Холодную, давящую. Как будто эта история, эти люди, даже этот парень на фотографии были частью какого-то другого мира, в который он не имел доступа.
Оливер Саттер умер там, на обочине реки. Вместе с родителями. Вместе с прошлым. Вместе со всем, чем он когда-то мог быть.
А тот, кто сейчас сидел за этим столом, был всего лишь его бледной тенью.
Пальцы безвольно скользнули по трекпаду, и страница медленно потемнела, уходя в сон. Он захлопнул ноутбук.
Темнота снова сомкнулась вокруг него, мягкая и ненадежная, как ил на дне реки. Уилл откинулся на спинку стула, запрокинув голову. Пытался поймать хоть какую-то эмоцию. Но не поймал ничего. Он сидел в этой тишине, чувствуя, как мир вокруг словно бы уходит все дальше, оставляя его одного; без прошлого, без настоящего, без будущего.
Ночь догрызала остатки темноты за окнами, а он все сидел и смотрел в потолок, не зная, кем ему теперь быть. Кто он вообще такой, если даже воспоминания о собственной жизни – чужие?
Прошло несколько часов или мгновений, Уилл не знал. Но когда он поднялся из-за стола, дом казался другим. Как будто стены слегка съехались, потолок опустился. Телевизор, забытый включенным, шипел на приглушенной громкости. Уилл машинально пошел его выключать и застыл. На экране что-то мелькало. Снова и снова. Один и тот же кадр. Темная дорога, разбитая машина, красные маячки вдалеке.
Он моргнул. Изображение исчезло, уступив место привычной рекламе какого-то средства от выпадения волос. Уилл медленно сел на диван, не сводя взгляда с экрана.
“Я схожу с ума.”
Эта мысль больше не звучала пугающе. Скорее буднично, как “я забыл купить молоко” или “завтра будет дождь”. Он сжал руками голову, закрыв глаза, считая удары сердца.
Раз. Два. Три.
И тогда, прямо под веки, словно по внутренней пленке, прошел первый настоящий шорох.
Шепот. Теплый, обволакивающий, тянущий изнутри:
Он резко открыл глаза, но вместо облегчения почувствовал, как комок паники прилипает к горлу.
“Нет. Это все нервы. Нервы. Нервы.”
Часы на стене висели под странным углом, как будто их кто-то сдвинул. На кухне что-то звякнуло – легкий, невесомый стук о столешницу, будто кто-то только что поставил туда что-то.
“Никого нет. Я один. Один.”
Он повторял это как заклинание, поднимаясь с дивана и направляясь на кухню. Проверил. Все стояло ровно там, где он сам оставлял. Вроде бы.
Он вернулся в гостиную. На фоне еле слышно все еще пел телевизор. Ведущая по имени Джессика с наигранной улыбкой умилялась выдрам.
Пальцы Уилла машинально теребили край толстовки. Мысли ускользали не успев толком оформиться. И тогда – на грани восприятия, на фоне фальшивого счастья телешоу – он услышал:
Тихий, насмешливый голосок где-то в глубине кухни, будто кто-то сказал это, лениво зевнув. Уилл молниеносно повернул голову к источнику звука, удосужившись одновременно выключить звук телевизора. Сердце заходилось в груди.
Он огляделся.
Однако, – к счастью или к сожалению, сам Уилл пока не определился, – он никого не увидел. Только темнота. Но тьма казалась гуще, чем должна быть. Будто ее было… слишком много. Она не просто заполняла пространство, она двигалась. Может, это всего лишь игра света? Или плод измученного сознания? Но что-то внутри настойчиво подсказывало: нет, все это по-настоящему. И тьма знала, что он ее видит.
Он поймал движение краем глаза. Быстрое, скользящее. Словно тень проскользнула по кухне.
– Кто тут? – в его голове это звучало куда более уверенно, чем получилось на самом деле.
Ответом была тишина. Такая плотная, что казалось, в ней можно утонуть. Он снова уставился на телевизор. Замершая картинка с улыбающейся Джессикой, застывшей в какой-то жуткой, кукольной гримасе. И вдруг, в этой полной тишине, услышал снова:
На этот раз слова были выговорены чище, почти игриво, как будто кто-то пробовал их на вкус. Уилл вскочил с дивана. Шаг назад. Потом еще один. Он не сразу заметил, как чья-то ледяная ладонь легко, почти по-приятельски, толкнула его в плечо. Он охнул, едва не потеряв равновесие.
К тому моменту он был уже не на шутку напуган. Несмотря на ежедневные молитвы о том, чтобы кто-то избавил его от мук бессмысленного существования, сейчас Уилл не хотел умирать. По крайней мере не раньше, чем он попрощается со Спенсером. Он и не осознал как уже взял в руки телефон и набрал номер друга, но не успел он нажать кнопку вызова, как из темноты вновь послышался смех похожий больше на скрежет нежели на человеческий звук. Он замер, боясь сделать еще шаг, боясь даже дышать.
– Кто ты?! – сорвалось с его губ.
И тогда голос снова заговорил.
Не эхо. Не шепот.
А голос. Точно, ясно, прямо внутри головы:
– Это не… мое имя. Я – Уилл.
Холод прокатился по позвоночнику, словно ледяные пальцы сжали шею. Воздух стал, будто наполненный пылью, которую невозможно вдохнуть. Пальцы на телефоне задрожали.
– Убирайся из моего дома. – и хотя Уилл изо всех сил старался придать голосу уверенности, он сам был готов убраться оттуда в любой момент.