39NKSY – Орбиты тишины (страница 8)

Позже Аня скажет, что он обещал увезти ее куда-нибудь надолго. Он будет спорить с собой: говорил или нет. Но, возможно, обещания иногда возникают именно так – из молчания, из неподвижной руки, из того, что ты не исправил положение, потому что кому-то рядом было хорошо.

Летом Аню впервые отправили на «Берег-7» ненадолго – на подготовительные работы. Она вернулась загорелая, раздраженная и полная историй о том, как местные техники называют антенну «бабушкой», потому что она «скрипит, но все слышит».

– Там пыль везде, – рассказывала она, сидя на полу у Ильи дома и разбирая сумку. – Пыль, пластик, старые шкафы, люди, которые делают вид, что оборудование само знает, как ему жить.

– Ты всех построила?

– Я была вежлива.

– То есть да.

Она бросила в него свернутыми носками.

Из сумки выпала его синяя рубашка.

Илья поднял ее.

– Это моя.

– Уже спорно.

– Когда ты взяла?

– В Рыбинске.

– Зачем?

– Она удобная.

– И все?

Аня посмотрела на него с вызовом.

– Нет. Еще она пахла тобой, а я иногда скучаю. Доволен?

Он не знал, что сказать. Она выхватила рубашку обратно.

– Вот поэтому я такие вещи и не говорю. У тебя лицо сразу становится как у человека, которому дали незарегистрированный прибор.

Он сел рядом.

– Я тоже скучаю.

– Когда?

– Когда тебя нет.

– Великолепно. Технически безупречно.

– Аня.

Она повернулась.

Он редко произносил ее имя отдельно. Обычно в разговоре имя было не нужно. Но после той ее фразы – «люди откликаются на имя» – он иногда пробовал. И каждый раз видел, что это действует не на нее одну.

– Я правда скучаю, – сказал он. – Просто не всегда успеваю понять это до того, как ты возвращаешься.

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

– Ладно. Это почти красиво. Не испорть продолжением.

Он не испортил.

Осенью они стали жить почти вместе, хотя никто этого не объявлял. У Ани в его квартире появилась зубная щетка, потом свитер, потом книги, потом маленькая чашка с отколотой ручкой, которую она принесла откуда-то и отказалась выбрасывать.

– Она же битая, – сказал Илья.

– Она функциональна.

– Ты используешь мои слова против меня.

– Я давно готовилась.

Иногда Аня говорила по телефону с матерью. Илья не вслушивался, но голос из трубки однажды донесся до кухни – спокойный, низкий, с той же странной точностью пауз. Он замер, держа нож над хлебом.

– Да, мам, – сказала Аня в комнате. – Нет, он не зануда. То есть зануда, но полезная. Да, ест плохо. Я слежу.

Илья положил нож.

Опять возникло это неясное узнавание. Не воспоминание даже, а слабый внутренний отклик, как если бы где-то далеко замкнулся старый контакт. Женский голос в трубке, интонация, короткое «хорошо», произнесенное без лишней мягкости. Ему показалось, что он уже слышал это раньше – в другой комнате, в другом возрасте, при другом свете.

Аня вышла на кухню.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Ты побледнел.

– Просто устал.

Она прищурилась.

– Ты когда врешь, становишься очень аккуратным.

– Я не вру.

– Значит, не знаешь, что правда. Это хуже.

Он хотел спросить о матери: где она живет, кем работает, почему ее голос показался ему знакомым. Но вопрос выглядел бы странно. Слишком личным и одновременно слишком неясным. Он отложил его, как откладывал все, что не мог сразу сформулировать.

Потом темы сменились. Чайник закипел. За окном прошел поезд. Аня стала рассказывать про ошибку в документации пятого канала, которую ей прислали на проверку. Жизнь снова стала обычной.

Но где-то внутри Ильи осталось маленькое незакрытое окно.

Зимой все начало меняться быстрее.

«Весту» готовили к очередной модернизации, хотя все понимали, что система стареет и держится на слоях временных решений. Аня все чаще задерживалась на работе, спорила с отделами, возвращалась поздно, сбрасывала ботинки в прихожей и говорила:

– Если еще один человек скажет «оно же работало раньше», я начну кусаться.

Илья отвечал:

– Не оставляй следов. По ним найдут.

Она смеялась, но усталость накапливалась. Иногда он видел, как она сидит ночью над схемами, подперев лоб ладонью. Красный карандаш, блокнот, холодный чай. Он предлагал помочь. Она иногда соглашалась, иногда отмахивалась.

– Ты слишком веришь центральным логам, – сказала однажды.

– Потому что они центральные.

– Прекрасная религия.

– А ты слишком веришь локальным наблюдениям.

– Потому что на месте обычно видно, где врут документы.

Они спорили о пятом канале, о фазовом резервировании, о том, можно ли оставлять старый контур без полного сброса. Илья считал риск допустимым при правильном мониторинге. Аня считала, что слово «допустимый» слишком часто используют люди, которые не будут стоять рядом, когда что-то загорится.