39NKSY – Орбиты тишины (страница 7)

– Да.

– Что ты все время вспоминаешь?

Он подошел ближе.

– Не знаю. Но это не мешает.

– Чему?

Вместо ответа он поцеловал ее.

Получилось неуклюже. Он слишком долго думал о расстоянии, о ее реакции, о том, куда деть руки. Аня сначала замерла, потом тихо засмеялась прямо у его губ.

– Ты даже целуешься так, будто ждешь подтверждения команды.

– И?

– Подтверждаю.

После этого их отношения стали фактом, но не стали простыми.

Илья быстро понял, что Аню нельзя «встроить» в расписание. Она не сопротивлялась порядку, но не позволяла порядку заменять жизнь. Могла прийти к нему поздно вечером с пирожками и сказать: «Мы идем смотреть на реку», хотя у него был недописанный отчет. Могла обидеться не на резкое слово, а на его отсутствие. Могла три дня не говорить о важном, а потом внезапно спросить:

– Ты вообще замечаешь, когда я ухожу внутрь себя?

Он тогда ответил:

– Я не всегда понимаю, что это значит.

– Это значит, что меня надо позвать.

– Как?

– По имени, Илья. Иногда люди откликаются на имя.

Он запомнил. Не сразу научился.

Аня тоже училась рядом с ним – терпению, хотя терпение не было ее сильной стороной. Она злилась, когда он превращал чувства в объяснения. Он замыкался, когда она требовала от него слов, которых у него не было. Они ссорились из-за ерунды: немытой чашки, несказанного «спокойной ночи», его привычки отвечать на сообщения одним словом, ее привычки задавать вопрос и сразу понимать ответ раньше него.

Однажды она ушла среди вечера.

Не хлопнув дверью. Просто надела куртку.

– Ты куда? – спросил он.

– Домой.

– Почему?

– Потому что я сейчас начну говорить жестоко, а потом буду права по форме и неправа по сути.

– Останься.

– Скажи зачем.

Он молчал слишком долго.

Аня кивнула.

– Вот поэтому и ухожу.

Она вернулась утром. С пакетом хлеба, злым лицом и красными от холода руками.

– Я все еще злюсь, – сказала она с порога.

– Я понял.

– Нет, ты зафиксировал. Понять – другое.

– Я попробую.

– Ладно. Это уже ближе к человеку.

Они ели хлеб с маслом прямо на кухне. Потом она положила голову ему на плечо так внезапно, что он не сразу решился дышать.

– Я не хочу тебя переделывать, – сказала она.

– Похоже иногда.

– Я хочу, чтобы ты был здесь, когда ты здесь.

Это стало одной из ее главных претензий и одной из главных просьб. Илья присутствовал физически, но часто оставался внутри своих схем, коридоров риска, допустимых отклонений. Аня вытаскивала его оттуда не всегда бережно. Иногда – резко, почти грубо. Но все чаще он понимал, что возвращаться есть куда.

Весной они поехали в Рыбинск.

Аня выбрала поездку внезапно. Увидела фотографию замерзшего водохранилища в каком-то журнале и сказала:

– Хочу туда.

– Зачем?

– Посмотреть, как большое притворяется твердым.

– Это опасная формулировка.

– Поэтому ты и едешь.

Гостиница была плохая. В коридоре пахло сыростью, батарея в номере стучала так, будто внутри сидел маленький злой слесарь, а окно не закрывалось до конца. Илья предложил поискать другое место. Аня сказала:

– Нет, это честная гостиница. Она сразу сообщает, что будет плохо.

Утром они пошли к воде. Лед тянулся до горизонта, серый, матовый, с темными полосами трещин. Ветер бил в лицо. Аня спрятала руки в рукава и долго молчала.

– Красиво? – спросил Илья.

– Страшно.

– Хочешь уйти?

– Нет.

Она стояла рядом с ним, маленькая на фоне огромного льда, и Илья вдруг подумал, что в ней есть качество, которое он не умеет назвать: способность смотреть на страшное, не делая его меньше. Не украшать, не объяснять, не отводить взгляд.

На обратном пути они купили пирожки с капустой у вокзала. Илья уронил свой в снег и почти серьезно сказал:

– Теоретически, если слой свежий…

Аня засмеялась так громко, что женщина у ларька обернулась.

– Снег стерильным не считается, Ковалев.

– Ты не дала закончить расчет.

– Некоторые расчеты надо останавливать до завершения.

Он тогда тоже засмеялся. Не потому, что фраза была особенно смешной. Потому что Аня смеялась, потому что ветер бил в лицо, потому что пирожок дымился в снегу, потому что жизнь внезапно оказалась не задачей, которую нужно решить, а местом, где можно стоять.

В электричке она уснула у него на плече. Илья два часа не двигался. Рука затекла, шея заболела, за окном тянулись поля, станции, редкие огни. Он мог осторожно переложить ее голову, но не стал. Ему казалось, что это и есть обещание – не произнесенное, не оформленное, но настоящее: выдержать неудобство ради того, чтобы другой человек мог спать спокойно.