39NKSY – Орбиты тишины (страница 6)
– Я не про грязь. Грязь как раз человеческая. У тебя ее почти нет.
Он достал полотенце. Она взяла его, вытерла волосы, потом прошла к окну. Внизу по кольцу медленно проходил грузовой состав. Стекла задрожали.
– Ты из-за этого просыпаешься?
– Уже нет.
– А сначала?
– Сначала считал интервалы.
– Конечно.
Она сказала это без насмешки, почти мягко. Потом заметила на полке старый радиоприемник, разобранный наполовину.
– Работает?
– Нет.
– Почему держишь?
– Собираюсь починить.
– Давно?
– Три года.
– Значит, это уже не прибор. Это обещание.
Илья поставил чайник. Ему хотелось возразить, но вместо этого он спросил:
– Тебе чай крепкий?
– Очень.
– С сахаром?
– Нет. Сахар – это попытка договориться с плохим чаем.
Она села на кухне, завернувшись в полотенце, и вдруг стала выглядеть не как коллега, не как человек из соседнего блока, не как источник фраз, которые нарушают устойчивость мышления, а просто как женщина в его кухне. Мокрые волосы темнели у висков, пальцы покраснели от холода, на левом рукаве свитера была маленькая затяжка.
Илья почему-то почувствовал, что уже видел когда-то похожий жест: как человек держит чашку двумя руками, не греясь, а будто проверяя ее форму. Похожий поворот головы. Похожую спокойную точность в том, как взгляд задерживается на предмете, прежде чем перейти дальше.
Воспоминание возникло на краю сознания и сразу ушло. Не лицо, не место, не событие – только соотношение черт, почти музыкальное. Как мотив, который слышал давно, но не можешь назвать.
– Что? – спросила Аня.
– Ничего.
– Ты так посмотрел, будто нашел ошибку.
– Нет. Просто показалось.
– Что?
Он помолчал.
– Что я что-то вспоминаю.
– Про меня?
– Не знаю.
Аня не стала уточнять. Только отпила чай и сказала:
– Иногда лучше не ловить сразу. Пусть само всплывет.
В ту ночь она осталась не потому, что они так решили, а потому что дождь не кончался, одежда сохла медленно, а разговор неожиданно оказался длиннее вечера.
Они говорили о работе, о детстве, о тех странных вещах, которые люди обычно рассказывают либо слишком рано, либо уже никогда. Аня призналась, что в детстве разбирала будильники и радиоприемники, потому что ей казалось нечестным, что вещь работает, а ты не знаешь как. Илья рассказал, как однажды в институте трое суток не спал, пытаясь восстановить сигнал с учебного спутника, хотя преподаватель уже сказал, что данные потеряны.
– Восстановил? – спросила она.
– Частично.
– И что там было?
– Ничего важного. Тестовый маяк.
– Но ты все равно сидел трое суток.
– Он передавал.
– А ты принимал.
Она сказала это так, будто в этом была не техническая, а почти нравственная связь.
Позже они лежали рядом на узком диване, потому что кровать Илья предложить не решился, а Аня не стала помогать ему становиться смелее. Между ними оставалось немного пространства – достаточно, чтобы его можно было назвать приличием, и недостаточно, чтобы оно что-то защищало.
За окном шли поезда. Каждые несколько минут стекло едва заметно дрожало. Аня слушала.
– Похоже на низкую частоту.
– Угу.
– Ты правда все слышишь как параметры?
– Не все.
– А меня?
Он повернул голову.
– Тебя нет.
– Почему?
– Не получается.
Она улыбнулась в темноте.
– Хорошо.
Первый поцелуй случился утром.
Илья стоял у плиты и пытался сделать яичницу так, чтобы она не выглядела как результат технической аварии. Аня сидела на подоконнике в его сухой рубашке – синей, с вытертым воротником, слишком большой для нее – и критиковала процесс.
– Ты слишком серьезно относишься к яйцам.
– Их легко испортить.
– Почти все легко испортить. Это не причина смотреть так трагически.
Он обернулся, чтобы ответить, и увидел ее в этой рубашке, с чашкой в руках, на фоне серого утра и железнодорожного круга за окном. И снова это странное чувство узнавания прошло через него: не как память, а как совпадение с чем-то уже существующим внутри.
Аня заметила.
– Опять?