Zyova Noa – Тень Велеса: Сердце из Черного Янтаря (страница 2)
Она бежала, пока силы не оставили ее. Ноги подкосились, и она рухнула в заросли папоротников, высоких, как она сама. Элис свернулась калачиком, зарывшись лицом в колючие листья, пытаясь стать невидимкой. Дрожь сотрясала ее маленькое тело. Она прислушалась. Шагов не было. Только ее собственное прерывистое дыхание и… шепот.
Сначала тихий, едва различимый, будто ветер шевелит сухие листья. Но постепенно он нарастал, сливаясь в многоголосый хор. Шепот шел со всех сторон. Из-под земли, из стволов деревьев, с невидимых крон. Не слова, которые она знала, а нечто древнее, шипящее, полное шипящих и свистящих звуков. "Ссссс-лисссс… Велесссс… Тсссс-ень…" – проносилось в хаосе звуков. Камень на шее вспыхнул ярче, и шепот на мгновение стих, будто отшатнувшись. Но через секунду накатил с новой силой, теперь уже злобный, требовательный.
"Уйди!" – закричала Элис в папоротники, зажав уши руками. Но шепот проникал сквозь пальцы, заполняя голову. Он смешивался со звоном в ушах от страха. И сквозь этот адский хор она снова почувствовала Его. Не видела – знала. Он стоял где-то очень близко, за стеной папоротников. Его присутствие давило, как физический вес. Воздух стал густым, тяжело вдыхаемым. Запах озона и полыни ударил в нос, перебивая гниль. Камень пылал, почти обжигая кожу на шее. Элис зажмурилась, ожидая, что сейчас сквозь заросли протянутся те самые корни-пальцы и схватят ее.
Но… ничего не произошло. Давление внезапно ослабло. Шепот стих, превратившись в злобное шипение где-то вдалеке. Запах рассеялся. Камень остыл, свет погас, оставив ее в кромешной тьме, еще более страшной после этого всплеска. Элис не понимала. Почему Он не взял ее? Что его остановило? Камень? Или… Ей просто не суждено было уйти так быстро?
Силы покинули ее окончательно. Сознание поплыло. Голод, холод, боль от царапин и невыносимый страх слились в один темный омут. Элис провалилась в забытье, но не сон. Это был кошмар наяву. Ей снилось, что корни деревьев оплетают ее, как змеи, тянут вниз, в холодную, сырую землю. Снилось драконье лицо с горящими золотыми глазами, взирающее на нее из глубины янтарного кулона. Снилось, что она тонет в черной, липкой смоле.
Очнулась она от холода. Серый, безрадостный свет пробивался сквозь плотный полог листвы. Рассвет. Ночь кончилась. Элис лежала в грязи и мокрых листьях. Тело ломило, царапины на руках и ногах горели. Жажда жгла горло. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Рядом лежал Тошка, грязный и мокрый. Элис потянулась к нему, и в этот момент ее взгляд упал на землю рядом с тем местом, где она лежала.
В мягком, влажном мху отчетливо виднелись отпечатки. Не звериные. Человекоподобные, но огромные, длиной с нее от плеча до кончиков пальцев. И невероятно глубокие, будто оставленные существом неимоверной тяжести. Пальцы заканчивались не ногтями, а глубокими вмятинами, похожими на следы когтей. Рядом, на высоте гораздо выше ее роста, на стволе молодой осины были видны глубокие, свежие царапины – четыре параллельные борозды, как от когтей огромного зверя. Или от тех самых пальцев, что оставили следы во мху.
Элис поняла. Он был здесь. Стоял рядом, пока она лежала без сознания. Смотрел. И эти следы… они были не для того, чтобы показать дорогу. Это была метка. Знак того, что она принадлежит Чаще. Что бежать бесполезно. Первая ночь в Глухомани закончилась. День принес не спасение, а новый, более страшный ужас осознания. Она была не просто потеряна. Она была помечена. И Дух Леса знал, где ее найти. Всегда.
Глава 3 Голод и Черный Свет
День в Глухомани был не лучше ночи. Серый, без солнца, свет пробивался скупо, лишь подчеркивая мрачную монументальность стволов и зловещую пышность папоротников, похожих на оскалы гигантских рептилий. Отпечатки во мху и когтистые царапины на осине жгли Элис глаза даже когда она отворачивалась. Метка. Слово, которого она не знала, но смысл которого впивался в душу ледяными когтями. Она была собственностью Чащи. Собственностью Рогатого.
Жажда стала невыносимой. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Голод из нытья превратился в острую, скручивающую боль. Элис подобрала Тошку, прижала его к груди – единственный островок знакомого в этом зеленом аду – и поползла, опираясь на стволы. Ноги дрожали, царапины горели. Она искала воду. Вспоминала бабушкины рассказы: ручейки журчат в низинах, мох растет гуще у воды. Но лес казался единым, бесконечным телом, без понижений и возвышений, лишь бесконечная череда стволов, корней и тени.
Камень на шее был холодным и безжизненным. Элис тоскливо коснулась его. Вчерашнее свечение казалось сном. Но не сном был страх, въевшийся в кости. Она шла, спотыкаясь, слушая. Лес дышал. Не шепотом, как ночью, а тихим, непрерывным гулом – жизнь насекомых в коре, далекие крики невидимых птиц с хриплыми голосами, шелест чего-то скользящего в подлеске. Каждый звук заставлял ее вздрагивать, вжиматься в ближайшее дерево, замирать, пока сердце не переставало колотиться о ребра.
Она нашла воду случайно. Не ручей, а грязную лужу под огромным, подгнившим буреломом. Вода была цвета ржавчины, покрытая радужной пленкой. Пахла тиной и чем-то кислым. Элис, забыв про брезгливость, рухнула на колени и стала жадно пить горстями. Вода была теплой, противной на вкус, но она утоляла жжение в горле. Напившись, она увидела свое отражение в темной глади. Белые, спутанные волосы. Большие синие глаза, огромные от страха и голода, с темными кругами под ними. Лицо, испачканное грязью и следами крови от царапин. И на шее – кожаную нить с темным камешком. Оно было здесь. Часть этого кошмара. Она дернула нить, пытаясь сорвать. Кожа на затылке протестующе загорела. Узел не поддавался, будто спаян. Камень будто врос. Элис сдавленно всхлипнула, опустив руки. Бесполезно.
Голод вернулся с удвоенной силой. Она огляделась. Кое-где на стволах росли наросты, похожие на устрицы. Бабушка называла их грибами, но говорила, что есть нельзя. Элис сорвала один. Он был твердым, пахнущим сырой древесиной. Она отломила кусочек, сунула в рот. Горький! Она тут же выплюнула, скривившись. Потом увидела ягоды. Маленькие, красные, гроздьями на кустике у корней дуба. Они выглядели как брусника, только ярче. Элис сорвала одну. Помнила бабушкино: «Незнакомое не ешь!». Но живот скрутило от боли. Она сунула ягоду в рот, раздавила зубами. Сладость! Миг облегчения – и тут же жгучая волна горечи ударила в язык и горло! Элис закашлялась, слезы брызнули из глаз. Она выплюнула жвачку, но горечь не проходила, язык распух. Она снова напилась из лужи, но кислая вода лишь усилила жжение.
Отчаяние накатило волной. Она прижалась лбом к холодной коре дуба. Силы уходили. Скоро она не сможет встать. И тогда… Тогда придет Он. За своей помеченной собственностью. Мысль была настолько ужасной, что Элис застонала. Камень на шее дрогнул.
Не теплом. Не светом. Вибрацией. Тонкой, едва уловимой дрожью, как от далекого зова. Элис подняла голову. Дрожь шла вглубь леса, туда, где полумрак сгущался до черноты даже днем. Она не хотела туда идти. Каждая клеточка тела кричала об опасности. Но дрожь в камне совпала с новым спазмом голода в животе. Это был не зов. Это был приказ. Беззвучный, но непреложный.
Элис поползла. Каждый метр давался мучительно. Колючие ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за одежду. Лес вокруг менялся. Деревья становились еще древнее, толще, их стволы покрывались причудливыми наростами, напоминающими скорченные лица. Воздух густел, насыщался запахом сырости и… сладости. Той самой сладости, что была в ягоде перед горечью, только концентрированной, тяжелой, как запах разлагающихся фруктов. Камень вибрировал сильнее, направляя ее, как стрелка компаса. Элис выкарабкалась из зарослей папоротника и замерла.
Поляна. Небольшая. Посередине лежало оно. Кусок мяса. Свежий, сочный, темно-красный, с прожилками жира. Он лежал на широком листе лопуха, будто на блюде. Кровь сочилась из него, пропитывая лист, привлекая рой сине-зеленых мух. От мяса шел сладковато-медный запах крови и что-то еще… дикое, звериное. Элис почувствовала, как слюна брызнула во рту, несмотря на отвращение. Голод заурчал зверем.
Но страх был сильнее. Кто положил это здесь? Она оглядела поляну. Никого. Тишина. Даже гул леса здесь стих. Только жужжание мух. Следов вокруг мяса не было – ни человеческих, ни звериных. Оно просто… появилось. Как дар. Или как приманка.
Камень на шее вспыхнул. Не теплом, а холодным, черным светом. Он не освещал, а, казалось, впитывал окружающий свет, делая тени вокруг Элис гуще, а поляну – зловещей. В этом свете мясо выглядело еще более пугающе – слишком яркое, слишком живое. И вдруг Элис увидела. Не глазами. Внутри камня. Мелькнул образ: огромная, чешуйчатая лапа с когтями, разрывающая брюхо оленя. Кровь. Внутренности. И ощущение… удовлетворения. Чужого, звериного. Образ исчез, но чувство осталось. Камень тянул ее к мясу. Не приказом, а голодом. Не ее голодом. Его голодом. Голодом Духа Леса.
Отвращение боролось с животной потребностью выжить. Слюна текла по подбородку. Элис подползла ближе. Запах крови ударил в нос, смешиваясь с черным светом камня, кружа голову. Она протянула дрожащую руку. Коснулась мяса. Оно было теплым, упругим. Почти пульсирующим. Мухи взвились с противным жужжанием. Камень на шее загудел, холодный свет залил поляну. В голове Элис пронеслось: «Ешь. Это дар. Твой удел».