Зумар Азимжан – Жизнь вопреки любви (страница 1)
Зумар Азимжан
Жизнь вопреки любви
Книга “Жить вопреки любви” это книга про Николая который является антогонистом в моем книге “«На седьмом небе счастья”
Глава 1 “«Начало и Детство”
Загородный дом был погружён в ночь. Единственный источник света – тусклое окно на первом этаже – выхватывал из темноты одинокую фигуру.Высокий, чуть сутулый мужчина стоял у стола и с тихим лязгом лил остатки коньяка в стакан. Он наполнял не один, а целых четыре. Бутылка с дорогим «Коряком» опустела.
– Вот чёрт, – цинично, почти беззвучно выдохнул он, беря в каждую руку по два стакана. – Закончилось самое интересное.
Он двинулся вглубь комнаты, где у голых стен стояли три железные кровати. На них сидели трое: двое мужчин и женщина. Их позы были напряжёнными, выжидающими.
– Ну, кто со мной? – его голос прозвучал хрипло, предлагая гостям стаканы.
Ответом ему было молчаливое отвращение. Никто не пошевелился.Николай пожал плечами, поставил три полных стакана на пол, а из четвертого сделал большой глоток. В тишине было слышно, как он сглатывает крепкий напиток.Молчание прервал один из сидящих – строгий мужчина в деловом костюме. Он аккуратно поставил на стол диктофон, щёлкнул кнопкой записи.
– Расскажите всё с самого начала, господин Орлов, – его голос был холоден и профессиональен. – Без эмоций. Только факты.
Николай тяжко опустился на стул, откинулся на спинку. Его взгляд стал отсутствующим, он смотрел куда-то в прошлое.
– Всё было ради денег. Всё, – он выдохнул, и это прозвучало как приговор самому себе. – А началось это… наверное, лет в пять.
Он замолчал, сделав ещё один глоток, и начал свой рассказ, его голос из циничного и надломленного постепенно стал тише, детским.
– Тогда отец приходил с работы… настоящим. Усталым, но сияющим. Он приносил полные сумки продуктов, а мама готовила что-то невероятно вкусное. Я уже не помню, что именно, но это пахло счастьем. Абсолютным. После ужина он укладывал меня и сестру, читал сказки… Казалось, так будет всегда.Но однажды всё изменилось. Отец вернулся домой другим – сгорбленным, серым. Я сидел в своей комнате и сквозь тонкую стенку слышал обрывки разговора: «сокращение», «уволили», «кризис».Он сидел на кухне, опустив голову на руки. Мама обняла его за плечи, гладила по спине и шептала: «Ничего, Борис, мы всё преодолеем. Главное – что мы вместе». И я, семилетний дурак, верил каждому её слову.Потом отец спросил тихо, почти шёпотом: «Сколько осталось?». Мама ответила: «Хватит дней на пятнадцать». Он кивнул и молча пошёл спать.На следующее утро он надел свой лучший, единственный костюм и ушёл «на поиски», как он сказал. Он возвращался каждый вечер ещё более уставшим и подавленным. Везде ему отказывали: то диплом не тот, то опыта не хватает. Дни текли один за другим, а надежда таяла на глазах, как и еда в холодильнике.Прошло четырнадцать дней. В доме воцарилась тишина, полная невысказанного ужаса. Мы уже второй день ели только пустой хлеб с чаем.И вот, в одно из таких вечеров, отец молча оделся – уже не в костюм, а в какую-то старую, тёмную куртку – и вышел, не сказав ни слова. Он вернулся под утро. Я услышал скрип двери и выглянул из комнаты. Он стоял в прихожей и молча отсчитывал маме деньги. На его лице не было радости. Не было облегчения. Была только пустота и какая-то новая, незнакомая жестокость в глазах.Мы не спрашивали, откуда деньги. Мы были слишком голодны. Мы просто ели приготовленную мамой еду. Но что-то в тот день сломалось внутри навсегда. Я впервые понял, что слова «мы вместе» ничего не стоят. Стоят только те хрустящие купюры, что папа молча положил на стол.
Следователь Дмитрий пристально смотрел на Николая, его пальцы постукивали по столу.
– Откуда были деньги, Орлов? – его вопрос прозвучал чётко, как удар.
Николай сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в пустоту. Внезапно его лицо исказила нервная, истеричная ухмылка, невесёлая и горькая.
– Я не знаю, откуда деньги. И тогда не знал. Но с того дня отец словно слетел с катушек. Он нашёл, как их добывать. Искал, как одержимый.
Прошла неделя. Может, чуть больше. К нашему дому подъехал чёрный «Мерседес». Из него вышли трое в дорогих, но спортивных куртках. Постучали. Я открыл.
– Отца дома? – спросил тот, что посерёдке.
– Нету, – буркнул я.
– Подождём, – ухмыльнулся один из них, и они вошли, не снимая обуви, уселись на наш диван, как хозяева.
Я смотрел в окно и вдруг заметил за забором знакомую фигуру. Отец стоял в кустах и пристально, с диким напряжением вглядывался в наш дом. Я, дурак, обрадовался! Решил, что это такая игра – папа прячется от своих друзей!
– Отец! – закричал я во всё горло, указывая пальцем в окно. – Он там!
Игра моментально закончилась. Улыбки с лиц «друзей» исчезли. Они резко повернулись, их взгляды синхронно нашли отца. Тот на мгновение застыл, как загнанный зверь, а потом рванул с места что было сил.Эти трое – выскочили из дома и помчались за ним. Я всё ещё верил, что это догонялки, смеялся, наблюдая, как они настигают его на пустыре. Они догнали. Один из них схватил отца за плечо, резко развернул. Второй, не говоря ни слова, нанёс точный, отточенный удар в живот.Отец сложился пополам, беззвучно рухнул на колени. Он не кричал. Он просто сидел на земле, обхватив живот, и судорожно глотал воздух. Тот, кто бил, наклонился к нему, что-то прошипел на ухо. Потом они посмотрели на меня в окно, один из них даже кивнул, крикнул: «Спасибо, пацан!» – и они ушли.Я не понял ровно ничего. Просто зашёл в дом. Отец вернулся только ночью. Он не зашёл внутрь. Он сел на крыльцо и курил. Одну сигарету за другой. Мама вышла к нему. Они сидели вдвоём в темноте. Сначала он молчал. Потом заговорил. Сначала тихо, потом всё громче, и в его голосе послышались слёзы, ярость, отчаяние. Он говорил о долгах, о процентах, о том, из какого дерьма нам не выбраться.Мама пыталась его утешить, но он рыдал, как ребёнок, уткнувшись лицом ей в колени. Сестра дергала меня за рубашку и спрашивала: «Почему папа плачет? Это из-за тех дядь? Они что, с ним не играли?». Я, последний придурок, ответил: «Нет. Не играли». И в тот миг в её глазах погас последний огонёк. Я смотрел в окно на эту картину: мой сломленный отец, моя бессильная мать. Он лежал у неё на коленях, а она гладила его по голове и смотрела в пустую, чёрную даль.Через месяц те же «друзья» снова приехали. На этот раз отец не прятался. Он сидел за столом и курил, его лицо было каменным. Мама рыдала в истерике, умоляла их о чём-то. Но отец был спокоен. Слишком спокоен. Он молча взял ручку и подписал какие-то бумаги, которые они ему протянули.На следующий день мы собрали наши жалкие пожитки в мешки и уехали из нашего дома. Нас ждал новый «дом» – ржавый бытовой контейнер на окраине чужого города. А отец… отец в тот день нашёл себе новое занятие. Он нашёл бутылку. И с тех пор почти не выходил из забытья. А мама пошла работать. На трёх работах. Одна.
Следователь и психолог переглянулись. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Николая. Он уже не ухмылялся. Он просто говорил, и его слова были плоскими, лишёнными эмоций, как будто он рассказывал не о своей жизни, а зачитывал протокол чужого несчастья.
– Отец пил молча. Он ни к кому не приставал, не буянил. Прощались с ним, приходил, находил где-то деньги на бутылку – никогда у мамы не просил – пил и отключался. Иногда пропадал на день-два. Трезвым мы его почти не видели.
Он замолчал, его взгляд снова ушёл вглубь того ржавого контейнера.
– А потом… однажды мы с сестрой остались одни. Отец ушёл и не возвращался уже сутки. Мама пришла с работы – седая от усталости. В нашем железном ящике она что-то нам приготовила. Мы съели эту тёплую похлёбку – пахло она счастьем, потому что мы были сыты – и легли спать, прижавшись друг к другу от холода.
Его голос дрогнул. Он сжал кулаки.
– Посреди ночи в дверь забарабанили. Мама выскочила с постели, как ошпаренная. Зажгла свет, и я увидел её лицо – оно было серым, землистым от предчувствия. Ей пришлось взять нас с собой – оставлять одних было не с кем. Мы шли по тёмным улицам, мама тащила нас за руки, почти бежала.Мы пришли в больницу. Яркий свет, запах хлорки и чего-то сладковатого, противного. Мама, задыхаясь, спросила у врача о ком-то. Тот, усталый, в зелёном халате, покачал головой: «Ранения несовместимые с жизнью. Мы всё сделали». Мама издала странный звук – не крик, а скорее стон, будто её саму ударили ножом. Она рухнула на колени прямо на холодный кафельный пол.Я подошёл к ней. Не знал, что делать. Помнил только, как она сама гладила меня по голове, когда мне было больно. Я вот так же начал гладить её по волосам – грязным, спутанным. Она вся дрожала.В этот момент из дверей палаты вышел другой врач. Он снимал окровавленные перчатки. Его лицо ничего не выражало. Он просто констатировал, обращаясь в пространство: «Мы потеряли его. Соболезную».А потом мимо нас провезли каталку. На ней лежал длинный чёрный полиэтиленовый мешок с грубой молнией. Я не понял. Я не знал, что это такое. Я просто стоял и гладил маму по голове, а она рыдала, уткнувшись лицом в мою старенькую куртку.
Он замолчал, глядя на свои руки, словно до сих пор видел на них кровь отца и слёзы матери.