Зоя Анишкина – По моим правилам (страница 47)

– Я же посылала медсестру сказать… Жизни ничто не угрожает. Мы матку спасали, и у нас получилось. Не обещаю скорого восстановления, но с вашей девочкой все будет хорошо, сильная она у вас… Обе сильные.

Все. Я рухнул на сиденье и закрыл глаза. Почувствовал, как впереди все расплывается. Жива. Жива! Она жива! В душе все было на разрыв. Мне не верилось и верилось одновременно.

Я не мог слова вымолвить. Кричал всем нутром: спасибо! СПАСИБО! Как вообще можно выразить то, что я испытывал? Эту бесконечную благодарность!

И бросился к этому врачу и обнял ее. Обнял и понял… Да я плачу! Рыдаю, как последняя баба, потому что еще никогда в жизни не испытывал такого облегчения.

– Спасибо вам…

Я сказал это всем своим естеством. Вложил душу, сердце, вообще все в это одно такое простое слово. Потому что эта женщина спасла мой мир. Спасла самое дорогое на свете.

Меня осторожно оторвали от нее. Врач явно была поражена. Но тем не менее улыбнулась. Румянец на ее щеках разбавил серьезность и профессионализм.

– Все будет хорошо. Я пойду пока. Потом вас введут в курс дела, что и когда.

Она потрепала меня по плечу, вызвав столп искр от боли, потом извинилась, заметив рану, и ушла. А мы остались. Я плюхнулся на сиденье и снова закрыл глаза.

И плакал. Плакал, словно из меня выходило все то дерьмо, что копилось столько лет. Выходило и очищало. Не в первый раз испытывал облегчение, но кажется, сегодня я себя простил настолько, насколько вообще способен.

– Миш, все хорошо, ты же слышал. Поздравляю, что ли…

Ваня мялся рядом, явно шокированный происходящим. На его лице играла странная дебильная улыбка. Я поднял на него глаза, утирая их. Хватит сырости.

– Отцу позвони, пожалуйста. Только аккуратно. Там Вероника как бы не родила от неожиданности.

Он нахмурился, но спорить не стал. Поднялся и набрал, отходя в сторону. Мой взгляд прошелся по стене к…

Они стояли прижавшись друг к другу, словно к спасательным кругам. Уязвимые, одинокие. Не знаю, что и как они поняли, но урок был жестоким. Это я уже как профессионал подметил. Мне ли не знать…

Мы не говорили. Потому что сказать на самом деле было нечего. Я желал, чтобы теперь они ушли. Растворились далеко отсюда. Не мешали мне впитывать свое счастье.

Тем не менее они просто сидели, утирая слезы так же, как и я. А потом открылась боковая дверь, и в нее вышел мужчина. Он внимательно осмотрел нас, а потом сказал:

– Кто будет с ребенком, пока мама в реанимации после операции? Вы бабушка?

Он обратился к матери Риты, но я и слова не дал вставить растерянной женщине, сказав:

– С дочерью буду я.

Глава 58. Рита

Говорят, после того как родишь, тебя охватывает эйфория. Весь мир становится на свои места, а потом еще и бесконечное счастье захлестывает так, словно ты никогда его и не испытывал вовсе.

У меня же, после того как я очнулась, была боль. Тупая, физическая, душевная. Казалось, я вся состою из боли. В голове была такая каша. Я пошевелилась.

Последние воспоминания были так себе. Боль, кровь, невыносимый страх. Меня рвало на части в прямом и переносном смысле. Я теряла все. Стремительно, не успевая вздохнуть.

Потом увидела тренера. Кто его знает, почему он рядом оказался, я вообще плохо соображала. Знала только, что он поможет. Кажется, ближе к больнице я отключилась.

А потом помню тени. Они ходили вокруг, просили меня о чем-то. Движения странные. Мне хотелось крикнуть, хотелось прогнать их. Дочка, моя дочка, Миша… Кто я без них?

Человек, женщина, дочь… Когда-то психолог спрашивала меня, кто я, и ролей было намного меньше. Даже если меня сейчас лишат звания матери и любимой женщины, я выживу.

Пожалуй, да. Я выживу, несмотря ни на что. Не представляю, что это за жизнь такая будет. Но очнуться я хотела больше всего на свете. Выжить. Ибо все еще оставался шанс, что потеряла я не всех.

И я очнулась. Вырвала себя из этого состояния и мутными после наркоза глазами уставилась в потолок. Губы сухие облизала. Как же больно было, как же пить хотелось. Никакой эйфории. Криво усмехнулась. Девочки, нас намахали!

Повернула голову вбок. Вокруг все пищало, какие-то мониторы, больничные примочки и странный силуэт на обычном стульчике. Мне кажется, или это человек? Здесь? В реанимации?

Ну, я же не псих, понимала, что сюда бы не пустили. А потом глаза стали привыкать. Все существо потянулось к этому человеку, кем бы он ни оказался. Как же я его боялась!

Кем бы он ни был, сейчас я узнаю правду. Возможно, жестокую, убивающую. Но правду. Не готова я, но разве к такому можно подготовиться. Разве можно вообще как-то спокойно принять, что все пошло не по плану…

Столько крови… Я прекрасно понимала, что могла потерять ее. Ту часть меня, что самая лучшая, самая долгожданная, хоть когда-то я по дурости считала иначе.

Глаза защипало. Я постаралась сморгнуть, и наконец-то передо мной все стало проясняться. Я пошевелилась, и приглушенная боль тут же дала мне прочувствовать, насколько я еще жива. На все сто, как говорится!

Человек поднял глаза, и, даже несмотря на маску, я узнала его. Ее, точнее. Мои глаза широко распахнулись. Я ожидала увидеть здесь кого угодно, но не ее. Не свою маму.

– Мама… Я что, умерла?

Хриплые слова вырывались изо рта. Они разносились по палате, даже несмотря на писк аппаратуры. Мама дернулась, словно ее ударили. Бледная, худая, на ней лица не было.

Признаться, я истолковала это однозначно. Слезы заструились по щекам. Если она такая, если все так, то получается… Выходит, надежды нет совсем?

Она подскочила, а потом будто опомнившись, воровато осмотрелась и подошла ко мне. Руки ее тряслись, она сама дрожала как лист осиновый. Вот это встреча. Она теперь всегда будет приносить мне только боль?

– Уходи…

Это все, на что меня хватило. Не желаю слышать это от нее! Пусть она молчит! Только не эти слова, только не эту правду! Я не выдержу, закроюсь навсегда.

А мне бы… Если их обоих нет, мне нужен хоть кто-то, кто сможет быть рядом. Даже она. Она же моя мама, она должна понять! Обязана. Это уже не игрушки, это уже не просто выяснения отношений, травмы…

Не захотела быть со мной в радости, может, хоть на горе глаза откроются. Она застыла. Такая жалкая, измученная.

– Мар… Рита, прости меня. Я все понимаю, но я… Я не хочу больше исчезать из твоей жизни. Из вашей. Не прогоняй, прошу.

Она плакала, а я чувствовала боль. Боже, сколько же ее я сотворила своими руками, сколько ее вылилось на меня за столь короткий срок. Снова слезы. Ее, мои!

Да какая разница. Она снова о себе думает. Снова просит за себя. А как же я, как же я, мама?!

– Хоть раз в жизни подумай о том, что я чувствую. Как я могу вообще что-то решать сейчас. Когда потеряла все… Уходи. Уходи, пока не стало слишком поздно.

Не знаю, откуда у меня силы говорить. Не знаю, откуда я вообще брала эти эмоции. Аппаратура вокруг запищала. Заходила ходуном, в палату вошли врачи, неодобрительно посматривая на мать. Выгоните ее уже!

Но на это требование не хватило слов. Сил не хватило. Я лишь услышала:

– Мамочка, вы чего это нервничать вздумали. Хватит с вас, молоко кислое будет. А дочке вашей силы нужны. Папа у вас замечательный, но не стоит их одних надолго оставлять.

Бойкая высокая доктор с выбивающимися из-под шапки белокурыми волосами сверкала голубыми глазами. Я же смотрела на нее как идиотка. В смысле, дочь, в смысле, папа?

Вот тот момент, когда силы появляются, когда сердце не то что не успокаивается, оно вообще способно остановиться в одну секунду. Аппаратура с ума сошла реально, а я услышала:

– Виктория Егоровна, еще добавить успокоительных?

– Да, Вера, еще немного. Маргарита, вы меня слышите? У вас все хорошо! Ваша дочь здорова, немного недоношена, но с ней все хорошо будет. И муж ваш меня чуть не задушил, когда ему сказали. Грозный такой. Зато от девочки не отходит. Даже вон маму вашу не пустил.

Доктор выдала это быстро, порывисто, явно недоумевая, что вызывает у меня такую реакцию. А я не верила ей. Не верила! Какая-то смазливая блондинка молодая. Я видела новости по аварии своими глазами! Видела кровь!

Резко повернулась к матери, та тоже стояла, явно ничего не понимая. Медсестра пыталась тактично ее вывести, но она сопротивлялась. А потом поймала мой взгляд. Сил спросить не было. Совершенно.

У меня вообще сил ни на что не осталось. Глаза закрывались. Они слипались, и я понимала: лекарства действуют. Но, несмотря ни на что… Мама, ну же!

Я цеплялась за ее лицо взглядом, пока не услышала:

– Рита, Миша меня к ней не пустил! Но я видела! У меня самая прекрасная внучка на свете!

Потом ее вытолкнули в коридор, и мы остались с врачом и еще кем-то вместе. Перевела взгляд на девушку. Она, видя мое состояние, хмуро изучала лицо. Я неистово боролась со сном. Прошептала:

– Это правда?

Врач сначала не поняла. Сначала просто недоверчиво хлопала глазами, а потом спокойно сказала:

– С вашей дочерью все хорошо, с ней сейчас ваш муж. Клянусь вам своими шестью детьми. А у меня, знаете ли, три двойни. Я знаю, о чем говорю.

Она улыбнулась, но тревога в ее голосе никуда не делась. Уже мягче она положила кисть на мою ладонь и осторожно сжала ее:

– Была тяжелая операция, но все позади. Все живы и здоровы. Отдыхайте, Рита, позвольте себе уже расслабиться.