Зои Веспер – Крест Верхолесья (страница 7)

Борис поднялся, застегнул куртку, движение спокойное, выверенное.

– До встречи.

– До встречи, Сухов, – сказал Жилин.

На улице уже тянуло вечерней прохладой. Воздух пах мокрой листвой и бензином. Борис шел к машине, чувствуя, как за день город стал плотнее. Шумел, гудел, дышал рядом, как живое существо.

Вечером к восьми “Пристань” уже дышала теплым пивным запахом. Низкий зал с деревянными стенами, в углу старые фото рыбаков со щуками, над баром выцветшая табличка с меню.

За окнами виднелась река. Вода была темной, фонари отражались в ней тусклыми пятнами, и поверхность едва заметно двигалась. За стойкой гремели кружками, где-то на кухне стрекотала фритюрница. Людей было немного: пара мужиков с картами, компания женщин в возрасте и двое молодых студентов с ноутбуком, делавших вид, что им тут удобно учиться.

Они с Жилиным заняли стол у окна. Бармен без лишних слов поставил две кружки и тарелку жареной картошки с луком и колбасками. Пена медленно оседала, оставляя мелкие мокрые круги на стекле. Жилин с удовольствием отпил, кивнул в сторону зала, как будто показывал свой маленький мир.

– Вот и терапия, – сказал он. – Две кружки и город уже не такой страшный. И даже дружелюбный.

– Город никогда не был страшным, – ответил Борис и тоже сделал глоток. Пиво оказалось вкусным и холодным.

– Это ты сейчас так думаешь, – усмехнулся Жилин. – Пока у тебя в делах одна девчонка с непонятной позой. Подожди недельку, и вспомнишь, почему у нас все крестятся даже на новые фонари.

Они немного помолчали, слушая, как за спиной с силой кидали карты в стол и кто-то вполголоса пробурчал, что козыри снова не идут. Борис отодвинул тарелку, вытер ладони салфеткой, посмотрел на Жилина поверх кружки.

– Ты не просто так это начал. Договаривай. Я все равно в такие вещи не верю. У Лизы либо токсикология что-то покажет, либо психосоматика. Подростки такое умеют.

– Ты в своем стиле, – сказал Жилин и потер подбородок. – Без чудес, только факты. Тогда слушай. Был у меня один дом на Прибрежном. Старик жил. Не пьющий, не буйный, тихий совсем. И вот однажды он как-то… повел себя странно. Совсем странно.

Жилин сделал еще пару глотков, поставил кружку на стол и задумчиво повертел ее, глядя, как по стеклу стекает пена.

– Сначала соседи пришли. Говорят, неделю как не выходит. Свет ночью горит, днем нет. Кошка воет, будто не кормят совсем. Ну, я подумал – старик помер, бывает. Взял дежурного, поехали.

Он чуть подался вперед, как если бы снова там стоял.

– Дом старый, перекошенный, еще с печкой. Мы постучали – тишина. Дверь изнутри заперта. Я через окно пролез, и вот что вижу: в кухне стоит миска с недоеденным супом, ложка в ней ржавая, телевизор включен, на экране – снег, как будто канал не ловит. Все, как будто человек просто вышел и не вернулся. Только странно одно – в доме холодно, хотя печь еще теплая.

Борис слушал молча, не перебивая. Только кивнул, мол, рассказывай дальше.

– Ну, я обошел все. Ни в комнате, ни в прихожей никого. Иду к подвалу. Замок – изнутри на крюк. Открыть можно, только если ты уже там. Вскрыли. Я спустился, фонариком свечу, а он сидит. Прямо у стены, на мешке с картошкой.. Руки на коленях, глаза открыты. И улыбается, понимаешь? Улыбается, будто рад, что мы пришли.

Он замолчал, сделал еще глоток.

– Только вот мертв уже сутки как.

Борис поднял брови.

– Отчего?

– Сердце. Медэксперт сказал, умер спокойно, без боли. Только непонятно одно: как он туда попал и зачем закрыл за собой дверь. Ни следов борьбы, ни суеты. Просто спустился и сел.

Жилин потер пальцами виски.

– А еще на стене над ним были царапины. Не поверхностные, а глубокие, как кто-то проводил рукой и давил. Мы сначала решили, что крысы. Но следы крупные. Слишком крупные. Пять линий. Ровно как от пальцев.

– Может, он психанул, – предположил Борис. – Возраст, одиночество. Люди ведь иногда сходят с ума тихо.

Жилин кивнул.

– Может. Только знаешь, что странно? Его кошка через день тоже пропала. Нашли потом в подвале, где он сидел. Села на то же место и не уходила, пока не сдохла.

– Вот тебе и Верхолесье. Тут даже кошки помнят то, чего люди не хотят, – сказал Жилин негромко. Он говорил без мрачного пафоса, просто констатировал, как факт погоды.

Борис едва заметно кивнул. Костя еще немного помолчал, ковыряя ногтем запотевшее стекло, и нехотя продолжил:

– Хотя… есть одна деталь. – Он не стал менять позы, просто голос чуть сдвинулся вниз. – Через месяц после того, как старика похоронили, соседи копали огород. Ну, знаешь, весна, картошку сажать. И там… нашли его дочь. Ту, что пропала за месяц до этого. И весь город искал. И лес смотрели, и волонтеры приезжали. А она – вот, рядом была. Всю дорогу.

Он не менял интонации, не посмотрел на Бориса – сказал так, будто рассказывает, что картошка в том году выдалась мелкая.

– Эксперты написали, что умерла раньше его. А он потом в подвал пошел. Сам. – Он чуть пожал плечами. – И сидел там так тихо, будто… понимал.

Борис сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается в груди.

Жилин снова провел пальцем по краю кружки.

– Оно… – он слегка повел рукой в воздухе, пробуя подобрать слово, но так и не нашел. – Как будто все стало на свои места.

Борис смотрел на него и молчал. Этого было достаточно.

Снаружи ветер цеплял воду, и по окну текли светлые дрожащие полосы от фонарей.

– Ладно, – сказал Жилин наконец и улыбнулся легко, почти беззаботно. – Пей давай. И ешь, а то остынет, невкусно будет. И вообще, слишком много думаешь. Город тут небольшой – ему это слышно.

Борис вернулся домой ближе к одиннадцати. Подъезд пах пылью, старой краской и теплом чьей-то еды – кто-то недавно жарил лук. На площадке горела одна лампа, тусклая, желтоватая, как если сама к вечеру устала.

У батареи лежала дворовая трехцветная кошка. Увидев его, она приподняла голову и осторожно замурчала. Борис достал из кармана салфетку с несколькими кусочками жареной колбаски, оставшимися с бара, развернул и положил рядом. Кошка сначала понюхала, потом осторожно потянулась и начала есть. Он провел ладонью по ее спине несколько раз.

Борис поднялся на второй этаж и вставил ключ в замок. Он открыл дверь аккуратно, чтобы не будить отца, но в квартире еще горел свет на кухне.

Отец сидел за столом в вязаном жилете, в руках кружка с чаем. Крышка сахарницы была открыта, ложка оставила следы на столешнице. На подоконнике – распахнутые настежь форточки, сквозняк чуть шевелил занавеску. Радио на табуретке шипело фоном, кто-то там тихо говорил о погоде и давлении – вечная тема.

– Вернулся, – сказал отец, не поднимая глаза. Голос ровный, но в нем чувствовалась усталость.

– Вернулся, – отозвался Борис и повесил куртку на стул.

Он молча налил себе чая и достал лекарства. Все происходило привычно, как ежедневный ритуал. Отец взял таблетки аккуратно, как если это было что-то хрупкое.

– Тяжелое у тебя дело, – сказал он вдруг, глядя в кружку, словно там отражался ответ. – По лицу вижу. Да и… весь город уже в курсе. С детьми всегда страшно.

Борис замер на секунду, опершись ладонями о край стола.

– Пока ничего непонятно, – сказал он спокойно.

Отец кивнул, он понимал и эту фразу, и то, что за ней.

– “Пока” – оно, знаешь… редко бывает пока, – произнес он. – Если уж что-то пришло, то оно не уйдет само.

Они сидели так какое-то время.

Борис налил отцу еще чаю, потом присел напротив, обхватив пальцами кружку, просто чтобы держать тепло.

– Ты хоть поел? – спросил отец.

– Да, – ответил Борис легко.

– Ну и хорошо, – сказал отец и посмотрел на него так, будто помнил его еще маленьким с разбитыми коленями, с украденными яблоками, с глазами, которые тогда были проще.

Они молчали, прислушиваясь к редким звукам ночи, далеким машинам, шагам по двору, хлопку двери где-то на первом этаже.

Борис помыл посуду и пошел в ванную, где долго стоял под горячей водой, пока она не сбила с плеч дневную тяжесть. Зеркало запотевало, очертания лица расплывались, и в этом было даже что-то успокаивающее, ведь можно было на минуту не узнавать себя.

Когда он вышел, в квартире почти не было звуков. Только из спальни доносилось рваное покашливание и редкий, хрипловатый вдох. Отец спал, медленно и тяжело, как человек, привыкший бороться даже во сне. Борис прикрыл дверь спальни ладонью, чтобы не скрипнула.

В зале стоял раскладной диван, в сложенном виде он казался слишком узким, почти детским. Борис разложил его, поправил ножки, постелил свежее белье. Белизна простыни резала глаза после полумрака коридора.

На столике у стены лежали его вещи: телефон, ключи, блокнот. Ручка, зажатая между страниц, чуть торчала наружу.

Он подошел к окну. Во дворе колыхались деревья, ветки медленно раскачивались, что-то шептали друг другу. Дворовые фонари давали желтый свет, от которого асфальт казался влажным. Дома напротив стояли темные, только в двух окнах горел свет – один голубой от телевизора, другой теплый кухонный.

И вдруг он снова увидел то утреннее окно. Лизина поза, холодный пол, занавеска, которая легонько дышала от ветра. И как он сам стоял в проеме, глядя вниз на улицу. На пустую улицу. Все таки увидела ли она что-то там, в темной улице, едва освещенной? И если да, то что?

Он вдохнул глубже. Перебрал в уме: 23:02 – переписка оборвалась. Окно настежь. Ни следов, ни шума. Поза, невозможная для живого тела.