Злюся Романова – Ушедшая любовь (страница 3)
Она вошла в прихожую, прислушалась.
Тишина.
Только мерный шум воды из ванной на втором этаже нарушал безмолвие дома.
Люба медленно поднялась по лестнице, держась за перила рукой. Каждая ступенька давалась с трудом, в последнее время Любу мучило повышенное давление и небольшое головокружение. В спальне горел мягкий свет прикроватной лампы, разгоняя вечерний полумрак тёплыми, янтарными лучами.
Ваня уже успел сполоснуться и стоял к ней спиной в одних домашних штанах — широкоплечий, родной. Мокрое полотенце небрежно висело на шее.
Люба замерла на пороге, всматриваясь в знакомые очертания, в каждую линию его спины, которую изучила за годы лучше любой карты. Она ждала, что он обернётся, улыбнётся, шагнёт к ней навстречу, как делал всегда.
Но Ваня не обернулся.
Он будто не слышал её шагов, не чувствовал её присутствия, погружённый в свои мысли настолько глубоко, что окружающий мир для него перестал существовать.
Мгновение и он снова зашёл в ванную, видимо, чтобы повесить полотенце. Движения его были механическими, отстранёнными, словно тело двигалось само по себе, пока душа находилась где-то далеко-далеко от неё, от этого дома.
Люба смотрела на дверь, за которой он скрылся, и чувствовала, как между ними невидимой стеной вырастает что-то холодное, непроницаемое. То, чего не было никогда за тридцать два года.
А перед глазами Любы всё ещё стояла его спина. Широкая, крепкая и вся испещрённая неровными, безобразными шрамами. Люба видела их сотни раз. Гладила по ночам, водила пальцами по каждому бугорку застывшей кожи, целовала эти страшные отметины и каждый раз сердце обливалось кровью заново. Словно это не шрамы на его теле, а незаживающие раны в её собственной душе.
Она знала историю каждого из них. Знала ту осень, когда всё случилось.
Ваня тогда уже около года был командиром роты. В тот день он поехал на полигон с молодыми бойцами отрабатывать бросок боевой гранаты. Обычное, рутинное занятие, каких в его службе были сотни.
Он и не думал, что этот день станет особенным. Но судьба распорядилась иначе.
Один из солдат, совсем ещё мальчишка, с испуганными глазами и дрожащими руками, вырвал чеку и перепутал всё на свете. Вместо того чтобы бросить гранату вперёд, он в панике швырнул чеку, а граната так и осталась в его побелевших пальцах. Секунды — песок сквозь пальцы, мгновения, решающие всё.
Люба не была там, но потом, много позже, ей рассказывали свидетели. Как Ваня одним движением вырвал гранату из рук обмершего парня. Как швырнул её в сторону и всем телом накрыл солдата, прижимая к земле, закрывая собой от неминуемой смерти. Как взрывная волна ударила ему в спину, вгрызаясь осколками в живую плоть.
Боец остался жив.
Цел, невредим, только поседел, наверное, в тот день на всю оставшуюся жизнь.
А вот Ване досталось. Более десяти осколков вонзились в его спину, разрывая мышцы. Месяц в госпитале. Две сложные операции.
Люба, когда узнала, едва не сошла с ума.
Ей позвонили из части и сообщили скупыми, казёнными фразами: «Ваш муж ранен, состояние тяжёлое, приезжайте».
Она не помнила, как добиралась, как вбегала в двери госпиталя. Помнила только одно: белые стены реанимации, стерильный запах лекарств и своё отражение в стеклянной двери — обезумевшее, бледное, с огромными от ужаса глазами.
Всё время, пока Ваня был между жизнью и смертью, Люба практически жила у стен госпиталя. Ей выделили маленькую комнатку для родственников, но она почти там не появлялась. Комната была лишь местом, где можно было упасть без сил на пару часов, чтобы снова вернуться в коридор реанимации.
Днём она сидела на жёстком пластиковом стуле, впиваясь взглядом в каждую медсестру, выходящую из палаты, ловя малейший намёк на новости. А когда силы кончались, и вера начинала угасать, она бежала в маленькую церквушку, построенную прямо на территории госпиталя, туда, где можно было упасть на колени и кричать без звука.
Там, перед образами, она шептала одни и те же слова, раз за разом, как мантру, как единственную молитву, которую знало её обезумевшее от горя сердце: «Господи, спаси его. Господи, сохрани. Забери всё, что хочешь, только оставь мне его. Я без него не могу. Не могу, Господи, слышишь? Не могу…»
И Бог услышал.
Ваня выжил.
Выкарабкался назло смерти, назло судьбе, назло всем прогнозам. Вернулся к ней.
Но его спина навсегда осталась страшной страницей их жизни, выжженной на коже грубыми, рваными шрамами. Люба видела в них не уродство, она видела цену, которую он заплатил за чужую жизнь. И любила его за это ещё сильнее.
Воспоминания схлынули так же внезапно, как нахлынули, оставив после себя горькое послевкусие и ком в горле, который никак не удавалось сглотнуть. Люба моргнула, возвращаясь в реальность, и взгляд её упал на комод, где в полумраке спальни тускло блеснул экран телефона.
В этот самый миг тишину разорвал звонок.
Телефон Вани завибрировал, и на экране высветился незнакомый номер. Люба замерла, не зная, что делать.
Ваня вышел из ванной и взял телефон в руки. Посмотрел на экран и лицо его мгновенно изменилось. Черты заострились, между бровей пролегла глубокая, напряжённая складка. Не ответив, он нажал отбой, положил телефон обратно на комод и, не глядя на Любу, развернулся и снова ушёл в ванную, плотно закрыв за собой дверь.
Сердце Любы пропустило удар, а потом забилось часто-часто.
Что-то было не так. Совсем не так.
Тридцать два года брака обострили её чувства до предела.
Она подошла к комоду.
Рука сама потянулась к телефону. Пальцы коснулись холодного стекла экрана, и Люба замерла на мгновение, борясь с совестью.
Подглядывать — нехорошо. Неправильно. Ваня никогда не давал ей повода сомневаться в себе. Но липкая тревога за мужа пересилила все сомнения.
Она нажала на кнопку.
Экран загорелся, требуя пароль. Люба, не раздумывая, ввела их дату, день, когда они расписались, день, который Ваня никогда не забывал, день, ставший началом их общего пути.
Телефон пиликнул, высветив короткое, безжалостное сообщение: «Неверный пароль».
Сердце ухнуло вниз. Она попробовала снова. И снова отказ. Люба почувствовала, как холод ползёт по позвоночнику ледяной змеёй, сковывая движения, сжимая грудную клетку.
Ваня никогда не скрывал от неё ничего.
Никогда.
Их телефоны всегда были открыты друг для друга, как открыты были сердца. Она знала его пароли, он знал её. Это было негласным правилом, не нуждающимся в обсуждении.
Зачем ему менять пароль?
Что он прячет?
Глава 4
Люба стояла посреди спальни, сжимая в руке Ванин телефон, и смотрела на дверь ванной, за которой снова зашумела вода. В руке пульсировало холодное стекло — предмет, который всегда был просто предметом, а теперь превратился в сосуд с тайной.
Мысли в голове кружились в бешеном хороводе, сталкивались, разбивались на осколки и снова собирались в одну пугающую картину: он что-то скрывает.
Ваня, её Ваня, который никогда ничего не скрывал, который тридцать два года был для неё открытой книгой, теперь имел от неё тайну.
Люба положила телефон на место и медленно вышла из спальни. Ноги сами понесли её вниз, на кухню. Нужно было чем-то занять руки, чем-то успокоить разбушевавшееся сердце. Движение казалось единственным спасением от мыслей, которые грозили разорвать голову на части.
На кухне горел мягкий свет. Она машинально поставила чайник, достала с полки любимую кружку — ту самую, с петушками, которую Ваня подарил ей на Масленицу в первый год их жизни на Дальнем Востоке.
Воспоминание нахлынуло внезапно и ярко.
Они тогда только прилетели в Хабаровск, месяца ещё не прошло. Люба чувствовала себя потерянной в краю бескрайних сопок, среди чужих пока ещё людей.
Офицерские жены решили устроить праздник: отметить окончание зимы широкой Масленицей. Кто из офицеров был свободен — вышел помочь с расстановкой столов, а жены пекли блины и пироги. Люба тоже напекла, хоть готовить тогда умела не очень хорошо. Она стеснялась, переживала, что выйдет не так как нужно.
Накрыли большой стол прямо на улице, нашли откуда-то настоящий самовар, украсили его большими баранками. Чего только на столе не было: и блины, и пироги, и оладьи, и варенье, и сгущёнка, и сметана. Пришли мужья, и все вместе стали праздновать.
Любе было весело и хорошо, но поначалу она сильно тушевалась. Новые лица, новые порядки, новая жизнь. Она ещё плохо знала этих женщин, не понимала их шуток, боялась сделать что-то не так.
Но Ваня — он чувствовал всё. Он не отходил от неё ни на шаг. Обнимал за плечи, шептал на ухо что-то тёплое, глупое, отчего щёки заливались румянцем, а страх отступал.
А потом, посреди праздника, он достал эту кружку, с нарисованными петушками. Сказал, что, когда они приземлились в Хабаровске, он увидел её на витрине небольшого ларька и сразу понял: это для неё. Купил, положил в чемодан и забыл в суете переезда. А сегодня, разбирая вещи, нашёл и решил, что лучшего момента не придумать.
Люба до сих пор помнила тепло, разлившееся в груди, когда она взяла эту кружку в руки. Не дорогую, не изысканную, а просто кружку с петушками. Потому что он подумал о ней. Потому что он всегда думал о ней.
Чайник закипел, щёлкнув выключателем и вырывая её из воспоминаний. Люба заварила мятный чай, который всегда пила, когда тревога сжимала сердце в ледяные тиски. Мятный запах всегда успокаивал.