Зиновий Шейнис – Солдаты революции. Десять портретов (страница 59)
Опустившись на колени, она прижалась губами к его лбу. Потом, озираясь, вскочила и подхватила убитого под руки.
— Я должна... у меня хватит сил, — шептала она задыхаясь. Пелерина и подол длинного платья намокли в луже, путались под ногами. Задыхаясь, она потащила тело убитого в подъезд. Только бы ее никто не увидел.
— Боже милостивый! — шептала она. — Дай мне силы, помоги!
Еще одно усилие. Вот и лифт. Она нажала кнопку. Этаж! Еще этаж! Еще! Автоматический выключатель Сработал точно. Свет погас. Дверь в квартиру была открыта. Оттуда струилась слабая полоска света. Она втащила тело в комнату и, обессиленная, рухнула на пол. Потом подползла к убитому и, припав к его лицу, целовала, повторяя его имя: Сергуня!
Часы пробили двенадцать. Наступил новый день. Девятнадцатое марта 1920 года.
Фронау, фешенебельный район Берлина, в котором происходили описываемые события, как и вся германская столица, был окутан серой пеленой дождя. Откуда-то издалека доносились редкие выстрелы.
Седьмого ноября 1918 года в Киле, что находится на северном побережье Германии, восстали матросы. Они потребовали свержения кайзера Вильгельма II и прекращения войны. Началась революция. Восставшие захватили военно-морскую базу, в городе разгорелись бои. Киль оказался в руках восставших. Но один отряд матросов решил идти на Берлин и там принять участие в революции, веря, что их приход явится той искрой, которая еще больше разожжет ее пламя в германской столице.
Отряд матросов вел на Берлин человек могучего телосложения. На его открытом добром лице сверкали глаза поразительной голубизны, излучавшие необычайную энергию и решимость.
В отряде матроса называли «камрад Гутенберг». А еще к нему обращались попросту: «Ганс».
Очевидно, он прибыл в Киль накануне важных событий. Тридцать первого октября в Киль возвратилась с просторов Атлантики 3-я эскадра. Еще перед заходом в порт в ней произошли волнения. Командующий эскадрой адмирал Крафт приказал арестовать мятежных матросов. Это вызвало бурные протесты на кораблях и на военно-морской базе в Киле.
Военные власти, опасаясь, что брожение перекинется на воинские части и заводы, запретили солдатам гарнизона оставлять казармы. Морским пехотинцам был отдан приказ выступить против матросов, потребовавших освобождения арестованных товарищей. Но 1-й батальон морской пехоты отказался это сделать.
Вот в это время в гуще матросской массы и появился Гутенберг. Кто он и откуда? — Об этом не задумывались. Поговаривали, что он был списан с корабля на берег за какое-то дисциплинарное нарушение, ему грозил кайзеровский трибунал, но тут начались события, и властям уже было не до крамольного матроса.
Камрад Гутенберг сразу же сошелся с матросами. Вюртембержцы сочли его своим земляком: им понравился его юмор, а они считали, что юмором в Германии обладают только вюртембержцы. Северяне, гордящиеся своим, лучшим, как они в том были убеждены, немецким языком, который куда красивее языка певучих саксонцев, тоже считали его земляком. И даже медлительные и грубоватые баварцы, говорящие на причудливом наречии, которое не всякий берлинец поймет, решили, что Гутенберг родом если не из самого Мюнхена, то уже наверняка из Верхней Франконии, что почти Бавария.
Отряд кильских моряков прибыл в Берлин, когда там шли ожесточенные бои, и начал действовать в районе Алекса[13]. Потом их видели в Потсдаме, где они штурмовали казармы кайзеровской гвардии.
К январю 1919 года революция в Германии вступила в сложный период. Правые социал-демократы испугались победы народных масс. Во главе правительства были поставлены шовинисты Шейдеман и Носке. Против восставших были двинуты войска.
Шестого января сражения развернулись в центре Берлина, на Линденштрассе. Революционные отряды взяли штурмом здание, в котором находился орган Социал-демократической партии газета «Форвертс». Отряд, овладевший зданием «Форвертса», состоял из немцев-спартаковцев, итальянской группы Мизиано, нескольких швейцарских социалистов, молодой венгерки и одного русского революционера, о котором я упоминал в очерке «Франческо Мизиано ведет бой...».
Оплот революции в Берлине пал под ударами кайзеровских солдат. Франческо Мизиано и вся его группа, в том числе и русский революционер, по приказу Носке были приговорены к расстрелу. Их спасла случайность...
Судьба русского революционера оставалась для меня тайной. Я рылся в архивах Москвы и Берлина, пытаясь найти следы этого человека, но безуспешно.
И все же одна деталь подала надежду. Распутывая клубок событий, происшедших в марте 1920 года во Фронау, где был застрелен Гутенберг, я обратил внимание на имя «Сергуня», промелькнувшее в некоторых документах и письмах. Человек, которого застрелили 19 ноября двадцатого года в Берлине, видимо, русский. Но ведь его фамилия Гутенберг? Значит, он немец. Особенно смущал тот факт, что рядом с ним встречалось имя знаменитой актрисы — примадонны Венского и других оперных театров. Тут все явно не совпадало, клубок запутывался все больше и больше, и у меня не оставалось почти никакой уверенности, что я распутаю его.
Однако мне точно было известно, что отряд Гутенберга, сильно поредевший в боях, в те январские дни появился на Линденштрассе, и произошло это перед самым наступлением правительственных войск на здание «Форвертса», где сражались революционеры во главе с Франческо Мизиано. Пополнение, присланное палачом Носке, потеснило кильских матросов с Линденштрассе. Но, когда они отступили, Гутенберга среди них уже не было.
И вдруг совершенно неожиданно появилась надежда, что мой поиск когда-нибудь увенчается успехом. После опубликования документального очерка «Франческо Мизиано ведет бой...» в моей квартире раздался телефонный звонок. На другом конце провода я услышал глуховатый, несколько взволнованный голос. Человек назвал себя, сказал, что хотел бы со мной встретиться, рассказать о жизни своего отца. Может быть, его судьба заинтересует меня.
Больше он мне ничего не сказал. Я записал его адрес и телефон, мы договорились о встрече в ближайшее время, однако она не состоялась. Другие неотложные дела не дали мне тогда увидеться с ним. Но вот произошло событие, заставившее меня немедленно его разыскать.
В 1978 году минуло сорок лет одному из самых трагических событий в истории Европы: гитлеровская Германия растоптала свободу Чехословакии. Лидеры Англии и Франции Чемберлен и Даладье в Мюнхене пали на колени перед нацистским палачом. Вторая мировая война стала неизбежной.
Я рылся в архивах и книгохранилищах, надеясь найти новые материалы, разоблачающие политику мюнхенцев. В Государственной библиотеке имени В. И. Ленина мое внимание привлекла книга, вышедшая в Москве в 1938 году и озаглавленная «Угроза Чехословакии — угроза всеобщему миру». Автор с глубоким знанием и страстной убежденностью разоблачал роль фашизма, угрожающего ввергнуть мир в кровавую бойню. На обложке значилось имя автора: С. Сергунов.
Подсознательно в моей памяти всплыло почти забытое имя «Сергуня». Я его повторил несколько раз: «Сергуня! Сергуня! Сергунов!»
Кто он?
В тот же день я позвонил старому знакомому, активно работавшему в нашей международной публицистике в тридцатые годы.
— Сергунов? Конечно, знаю. Ведь это литературный псевдоним нашего известного дипломата тридцатых годов.
Он назвал мне его настоящую фамилию. Это была фамилия человека, который год назад звонил мне по телефону.
— Вы не ошибаетесь? — спросил я.
— Нет. Я его хорошо знал. Имя его и сейчас часто фигурирует в наших официальных изданиях. Он оставил по себе очень хорошую память... И знаете что — добавил мой знакомый, — это был человек необычайно интересной биографии. О нем ходили прямо-таки легенды. Я его никогда не расспрашивал о прошлом. Но одно знаю точно: до Великой Октябрьской социалистической революции он находился в Германии...
Волнуясь, я набрал номер известного телефона. Тот же чуть глуховатый голос ответил мне. Я напомнил о звонке и нашем давнишнем разговоре, попросил разрешения приехать сейчас же, немедленно.
— Пожалуйста, приезжайте, — последовал ответ.
Через полчаса я сидел в небольшой двухкомнатной квартире в новом районе Москвы.
Первая встреча с незнакомым человеком, да еще в его доме, обязывает по традиции к обмену обычными, дежурными фразами. Но в ту нашу встречу все условности были отброшены, и я сразу же попросил ответить на вопросы, не дававшие мне покоя:
— Как звали вашего отца?
— Сергей Сергеевич.
— Он жил до Октября в Германии?
— Да. Он бежал туда от царского произвола.
— Ваш отец был членом большевистской партии?
— Да. С 1906 года.
— В Германии он жил под псевдонимом?
— Да. Его партийная кличка была «Гутенберг».
— Гутенберг? — переспросил я, не веря своим ушам.
— Да, Гутенберг.
Я не сразу был в состоянии задать следующий вопрос:
— Кто была ваша мама?
— Мама?.. — Мой новый знакомый снял с полки толстенный альбом, перевернул несколько тяжелых картонных страниц с фотографиями и, подав мне альбом, сказал: — Вот она.
Со старинной фотографии на меня смотрела удивительной красоты женщина. На ее чуть лукавом, улыбающемся лице не светились — сверкали огромные черные глаза.
— Вы спросили, кто была моя мама? Она была примадонной Венского оперного театра... А вот ее партнер, с которым она часто выступала. — И, перевернув еще несколько страниц, он сказал: — Энрико Карузо. Это его портрет с дарственной надписью моей маме.