Зинькевич Альберт – Там, где шепчут (страница 2)

Лёха снова сделал паузу. Его глаза, обычно такие живые и насмешливые, были устремлены куда-то в прошлое, в ту самую проклятую избу. Костер шипел последними угольками.

«Дверь скрипнула жалобно, но открылась… легко. Слишком легко. Как будто ее недавно смазывали. Внутри…» Он проглотил комок, его голос сорвался. «Внутри было чисто. Не просто пусто. Чисто. Полы, хоть и старые, потертые, но – вымыты. Лавки вдоль стен стоят ровно. Стол посредине. Даже печь – сложенная из дикого камня, с открытой топкой – казалась готовой к растопке. Ни пыли, ни паутины в углах, ни мышиного помета. Как будто хозяева… вышли час назад. Но холод…» Лёха съежился, будто почувствовал его на себе. «Боже, какой там был холод! Летняя ночь на улице, а внутри – как в склепе. Дыхание сразу становилось белым паром. Дышать этим холодом было больно».

Иринка тихо всхлипнула. Я почувствовал, как мурашки побежали по моим рукам. Чистота и холод – это было страшнее любого хаоса.

«Они решили переночевать. Утром со свежей головой искать дорогу. Развели небольшой костерок прямо в сенях, на земляном полу – поближе к выходу, на всякий случай. Огонь… горел как-то странно. Тускло, без веселого потрескивания. Больше дымил, чем грел. И пламя было… синеватое. Как на газовой горелке. Светило, но тепла не давало. Димка, один из парней, самый бойкий, пошутил сквозь стук зубов: "Экономный хозяин, газа не жалеет". Но шутка повисла в воздухе и умерла. Никто не засмеялся».

Лёха замолчал, прислушиваясь. Где-то в стороне болота раздался громкий, влажный ЧАВК, будто огромная грязевая пузырь лопнул, или что-то тяжелое ступило в трясину. Иринка взвизгнула, вжавшись в меня. Я сам едва не подпрыгнул. Лёха лишь медленно повернул голову в сторону звука, его лицо оставалось каменным.

«Это только начало, – прошептал он, возвращаясь к рассказу. Его глаза снова стали пустыми, устремленными в прошлое. – Двое парней, Саша и Димка, самые крепкие и, видимо, самые глупые, решили осмотреть соседний дом. "Может, найдем старые припасы, банку тушенки хоть, согреемся", – сказал Саша. Они взяли единственный мощный фонарь и вышли. Ирина, девчонка, которая потом… выжила, говорила, что видела, как они подошли к следующей избе. Дверь была закрыта. Димка толкнул ее плечом. Не поддалась. Тогда Саша светнул фонариком в окно… в одно из этих черных глазниц…»

Лёха замолчал надолго. Его дыхание стало прерывистым. Он смотрел не на нас, а куда-то в темноту за моей спиной. Я невольно обернулся. Ничего. Только черная стена леса и стелющийся по земле туман, который стал заметно, зловеще ближе к нашему лагерю.

«…и вдруг отпрянул, – наконец выдавил Лёха, – как от удара током. Что он там увидел – Ирина не разглядела. Только его спину, резко дернувшуюся назад. Они что-то быстро прошептались. Димка снова уперся в дверь, навалился всем весом. Дерево скрипнуло… и поддалось. В этот момент…»

Он снова замолкает. Кажется, он не хочет говорить дальше. Но что-то заставляет его.

«…фонарь у Саши погас. Не сели батарейки. Не мигнул. Просто – выключился. Тьма сомкнулась вокруг них мгновенно. Ирина видела только их смутные силуэты у черного провала двери на фоне чуть более светлого неба. Потом они… шагнули внутрь. Оба. Дверь захлопнулась за ними. Сама собой. С глухим, окончательным стуком. Как крышка гроба».

Тишина вокруг костра стала звенящей. Даже угли, казалось, перестали дышать. Я ловил себя на том, что задерживаю дыхание. Иринка замерла, как статуя, только слезы текли по ее щекам.

«Прошло минут пятнадцать. Потом полчаса. Их не было. Ребята в избе начали волноваться. Сначала звали тихо: "Саш! Димон!". Потом громче. Потом закричали, уже с нарастающей паникой: "ОТЗОВИТЕСЬ!". Ничего. Только глухое, короткое эхо отзывалось от стен соседних изб. Будто кто-то безголосый и злой передразнивал их из глубины деревни. И тишина… она стала гуще. Тяжелее. Давящей. Ирина потом клялась, что слышала… скрежет. Тонкий, царапающий. Как будто десятки маленьких коготков скребут по стенам с внутренней стороны сруба их избы. Или… под полом. Словно что-то огромное, состоящее из множества мелких частей, шевелится там, в темноте, под их ногами. Холод стал еще сильнее, пробирая до костей».

Иринка рядом со мной тихо застонала, зарывшись лицом в колени. Мои собственные руки дрожали. Я представил эту картину слишком ясно: черные избы, крики, затихающие в мертвом воздухе, и этот жуткий, неустанный скрежет из-под пола. Страх стал осязаемым, как лезвие ножа у горла.

«Оставшиеся – Игорь (ее парень), Андрей и сама Ирина – запаниковали не на шутку. Решили уходить немедленно. Выскочили из избы… и остолбенели. Туман. Он сгустился до состояния молока. Видимость – вытянутая рука, не больше. И тропинка, по которой они пришли на поляну… исчезла. Словно ее стерли гигантской губкой. Они метались вдоль домов, натыкаясь на покосившиеся заборы, спотыкаясь о невидимые кочки. Каждый дом казался точной копией предыдущего, и все вместе они образовывали жуткий лабиринт в белесой, слепой мгле. И тут Андрей, который был чуть впереди, замер как вкопанный и прохрипел, задыхаясь: "Б-боже… Смотрите!"»

Лёха замолчал, его дыхание стало прерывистым, поверхностным. Он смотрел не на нас, а поверх наших голов, в ту самую ночь, в тот самый туман. Его лицо было искажено гримасой первобытного страха.

«На пороге крайней избы, той самой, куда зашли Саша с Димкой, стояла… фигура».

Он произнес это слово с леденящей душу интонацией.

«Высокая. Неестественно худая. Как будто натянутая на вешалку тень. Силуэт был размыт туманом, но очертания… они были нечеловеческие. Слишком длинные конечности, слишком острые углы плеч и локтей. Голова – маленький, темный комок на тонкой, невероятно длинной шее. Она не двигалась. Просто стояла. И смотрела. Они не видели глаз в этой темноте и мгле, но чувствовали этот взгляд. Физически. Как ледяные иглы, вонзающиеся в кожу сквозь одежду. Пустой. И одновременно… невероятно, нечеловечески голодный».

Глава 3: Тишина, которая не молчит

Слово «фигура» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное, как надгробный камень. Лёха замолчал, его дыхание стало поверхностным, прерывистым, как у загнанного зверя. Он больше не смотрел на нас. Его взгляд, остекленевший и невидящий, был прикован к чему-то за нашими спинами, в черной бездне леса, или, возможно, к призракам собственного рассказа, материализовавшимся в его измученном сознании. Багровый свет умирающих углей рисовал на его лице жуткие, прыгающие тени, подчеркивая запавшие глаза и резкую линию сжатых губ. Казалось, сам акт повествования вытянул из него душу, оставив лишь оболочку, дрожащую от пережитого вновь ужаса.

Тишина, наступившая после его последних слов, была не просто отсутствием звука. Это была сущность. Плотная, вязкая, как смола. Она обволакивала нас, давила на грудную клетку, закладывала уши. Она была живой и голодной. Я ловил себя на том, что затаил дыхание, боясь нарушить это хрупкое, чреватое взрывом равновесие. Даже шипение углей казалось теперь кощунственно громким, вызовом этой всепоглощающей тишине. Иринка рядом со мной превратилась в статую страха. Ее пальцы, вцепившиеся в мой рукав, были ледяными, а широко раскрытые глаза, залитые слезами, отражали не свет костра, а только черную пустоту ночи и бездонный ужас. Она не плакала, не шевелилась. Она замерла, как кролик перед удавом, всем существом ощущая незримую, нависшую угрозу.

Лёха вдруг резко дернул головой, словно очнувшись от транса. Его глаза, дикие и выжженные, метнулись к нам, затем к костру, потом снова в темноту.

«Они… они стояли, – прохрипел он, голос сорвался на шепоте, едва различимом над нарастающим гудением в ушах. – Не двигались. Просто… смотрели. Сквозь туман. Чувствовалось… их много. Больше. Чем они видели сначала. По краям… в тени домов…»

Он замолчал, его горло сжал спазм. Он сглотнул с трудом, будто глотая колючий ком страха.

«Андрей… не выдержал. Заорал. Дико. Как резаный. Рванул… куда глаза глядят. В туман. Игорь схватил Ирину… и они… побежали. Туда же. Вслепую».

Рассказ Лёхи больше не был плавным повествованием. Он рвался обрывками, как кадры кошмарного сна, вырывающимися наружу под давлением невыносимого воспоминания. Каждое слово было выстрадано, вырвано из глубин травмы.

«Бежали… спотыкаясь. Падали. Туман… он лез в рот, в легкие. Холодный. Пах… пах гнилью и… старой землей. Как в могиле. Ирина упала… ногу подвернула. Крикнула. Игорь… подхватил ее. Остались… вдвоем. Андрея… не было. Словно… растворился».

Иринка рядом со мной издала тихий, жалобный стон, словно отголосок той давней боли и отчаяния. Ее рука сжала мою с такой силой, что кости захрустели.

«Забились… – Лёха говорил прерывисто, задыхаясь. – Под крыльцо… какой-то развалюхи. Дрожали… как в лихорадке. Холод… сквозь одежду… до костей. И тишина… она опять… такая… густая… что дышать тяжело. И тогда…»

Он замолчал. Не для эффекта. Казалось, слова застряли у него в горле, отравленные воспоминанием. Его глаза расширились до предела, зрачки поглотили весь свет, став черными безднами. Он смотрел не на нас, а сквозь время и пространство, туда, под то проклятое крыльцо. Его лицо исказилось гримасой чистого, неконтролируемого ужаса.

«…услышали, – выдавил он наконец, и это было не слово, а предсмертный хрип. – Шепот».