Зинькевич Альберт – Там, где шепчут (страница 1)
Зинькевич Альберт
Там, где шепчут
Глава 1: Костёр на краю Чертова Болота
Воздух над Чертовым Болотом к ночи становился густым, как сироп, и холодным, как могильный камень. Дневное тепло, выжатое из земли редким июльским солнцем, уступало место сырому дыханию топи, поднимавшемуся белесыми струйками тумана. Они клубились над ржавой водой, цеплялись за чахлые островки осоки и багульника, а потом, набравшись наглости, стелились по земле, наползая на редкий сосняк, обрамлявший гиблое место.
Именно на этой кромке, где еще чувствовалась под ногами твердая земля, но уже витал сладковато-гнилостный запах трясины, мы разбили лагерь. Не от хорошей жизни. Васькина «Нива», наш верный конь, захлебнулась масляным голодом посреди глухого егерского кордона в полсотне километров отсюда. Идти назад – два дня по болотистым тропам. Решение срезать путь мимо Скворцова казалось тогда разумным. «Заброшенная деревенька, пара изб, – флегматично заметил Лёха, тыкая пальцем в потрепанную карту. – Пройдем краем, даже не заглядывая. К вечеру будем у речки, там и переночуем».
Местный дед, встреченный накануне у поворота с большака, только хрипло закашлял в кулак, услышав наш план. Его глаза, мутные, как вода в лесной луже, скользнули по нам с каким-то странным, затаенным ужасом. «Скворцово? – переспросил он, крестясь широким, небрежным жестом. – Да там же… Чертово Болото. Место нечистое. К ночи не задерживайтесь. Следите за знаками… Они защитят. Их ставили… когда еще боролись с этим местом. Старались оградить… но потом бросили. Сдались. Там… слушать нельзя». Он не стал объяснять, что именно. Просто стегнул вялую клячу, и телега, скрипя, укатила прочь, оставив нас в облаке пыли и внезапно сгустившейся тишины.
Костёр – вот наша крепость, наш рубеж против надвигающейся ночи и того незримого ужаса, что, казалось, уже витал в воздухе. Мы разожгли его на самой опушке поляны, спиной к относительно сухому лесу, лицом – к зыбкой черноте болота. Пламя весело зализывало сухие дубовые поленья, вырывая из темноты кусок рыжей земли, наши палатки, озаряя лица теплым, живым светом. Первые часы прошли почти по-обычному: хруст сухарей, шипение колбасы на импровизированной рогульке, гитара в руках Лёхи, чей баритон пытался перекричать кваканье лягушек где-то в топи. Даже Иринка, наша главная трусиха, закутанная в огромный вязаный плед «от сглаза» (бабушкин подарок), улыбалась, подпевая.
Но чем глубже погружалась ночь, тем сильнее давила тишина. Не та мертвая тишина городской квартиры, а живая, пульсирующая. Она нависала тяжестью после каждой песни, после каждого смешка. Она была в треске поленьев, в далеком, ледяном уханье невидимой совы над болотом, в шелесте листвы на границе света – не ветром вызванном, а словно бы от неосторожного движения чего-то большого, скрытого во тьме. Она слушала. Всей своей густой, тягучей массой слушала нас.
Васька с Катькой, уставшие больше всех от возни с машиной и дороги, первыми сдались. Их палатка затихла, лишь глухое, ровное сопение Васьки нарушало тишину изнутри нейлоновых стен. Мы трое – я, Лёха и Иринка – досиживали последние угли. Иринка подтянула колени к подбородку, укутавшись пледом с головой, как монахиня. Ее большие, обычно смеющиеся глаза теперь казались огромными и темными в тени капюшона пледа. Она вздрагивала от каждого звука – от внезапного хлопка лопнувшего пузыря смолы в костре, от громкого
Лёха, наш вечный балагур, сидел необычно тихо. Он не подбрасывал дров, не шутил. Его лицо, освещенное снизу багровым светом углей, казалось резкой маской – глубокие тени подчеркивали скулы, морщины у рта. Он не сводил глаз с огня, словно читал в его причудливых языках пламени какую-то страшную, только ему ведомую книгу. Его пальцы нервно перебирали гитарную струну, издавая едва слышный, дрожащий звук.
Тишина сгущалась, становясь осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, нависала комом в горле. Даже лягушки в болоте внезапно замолчали. Разом. Будто по команде. Осталось только неровное, шипящее дыхание углей да собственное сердцебиение, гулко отдававшееся в ушах. Лес за спиной перестал быть просто темной стеной. Он стал
И вот Лёха заговорил. Не своим обычным, громким и чуть хрипловатым голосом, а низким, глухим шепотом. Этот шепот странным образом резал тишину, как нож масло, заставляя каждое слово падать с ледяной тяжестью.
«Слышали настоящую историю про Скворцово?» – спросил он, не отрывая взгляда от углей. Голос был лишен интонаций, монотонный, как заупокойная. – «Не байки про пьяных грибников, которых кикиморы за щеки щипали. А ту… про которую старожилы шепчутся, крестясь? Ту, что десять лет назад случилась?»
Иринка резко обхватила себя руками, вжалась в плед глубже. Ее глаза, полные предчувствия, метнулись к черному провалу леса, потом обратно к Лёхе.
«Лёх, ну… не надо, – прошептала она, и голос ее дрожал. – И так жутко. И так… тихо слишком».
Но Лёха будто не услышал. Он медленно поднял голову, и его глаза, отражающие умирающий огонь, были пусты и бездонны, как сами топи перед нами.
«Надо, – отрезал он коротко и жестко. – Чтобы знали. Чтобы… были готовы. К тому, что слушает».
Он бросил в костер толстую ветку. Искры взметнулись фонтаном, осветив на миг его напряженное лицо и чернеющий за спиной лес. На мгновение показалось, что в чаще, на самой границе света, мелькнул высокий, неестественно тонкий силуэт. Но свет погас, и осталась только еще более глубокая, жадная тьма.
«Было это как раз в такую же ночь… – начал Лёха, и его шепот стал еще тише, заставляя нас невольно наклониться к огню, к его голосу, как к последнему источнику тепла и разума в наступающем кошмаре. – Компания… как наша. Студенты-геологи…»
Тишина вокруг костра стала звенящей. Даже угли, казалось, затаили дыхание. Иринка зажмурилась. Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручей пота. Лес вокруг словно придвинулся ближе, стал плотнее, враждебнее. Шепот Лёхи звучал громче, чем любой крик.
«Они заблудились…»
Глава 2: Скворцово. Рассказ у угасающих углей
Шепот Лёхи висел в воздухе, тяжелый и ядовитый, как испарения болота. «Они заблудились…» – повторил он, и слова эти прозвучали как приговор. Угли под ногами дышали слабым багровым светом, отбрасывая прыгающие тени на его лицо, делая его похожим на древнюю резную маску скорби и ужаса. Иринка съежилась еще больше, ее пальцы вцепились в шершавую ткань пледа так, что побелели костяшки. Я невольно пригнулся, чувствуя, как холодный комок страха застревает в горле. Лес вокруг перестал быть просто темной массой. Каждый ствол, каждая тень за пределами нашего крошечного круга света теперь казались потенциальной засадой. Тишина, последовавшая за его словами, была не пустой. Она была
«Навигатор у них сдох первым, – продолжил Лёха, его голос оставался низким, монотонным, лишенным привычной живой интонации. Он говорил не нам, а в угасающий костер, словно исповедуясь пламени. – Стрелка скакала, как угорелая. Компас… компас просто бешено вращался, будто его держали над мощным магнитом. А солнце садилось быстрее, чем они рассчитывали. Как будто сама ночь торопилась их накрыть».
Он сделал паузу, бросив в огонь щепку. Она не разгорелась, лишь почернела, испуская тонкую струйку едкого дыма. Свет на мгновение вспыхнул, высветив Иринкины глаза – огромные, полные слез, завороженные ужасом.
«И туман… – Лёха почти прошипел это слово. – Он пополз от болота. Не просто туман. Холодный. Липкий. Как паутина, пропитанная ледяной росой. Он цеплялся за ноги, лез в рот и нос, забивался в легкие. Дышать было тяжело. Видимость – на пару шагов. Чаща сомкнулась над ними стеной. Корни хватали за ноги, как капканы. Ветки били по лицу, слепые и злые. Они шли наугад, уже не зная, куда. Ноги вязли в поднимающейся болотной жиже, каждый шаг давался с боем. Отчаяние… оно душило сильнее тумана».
Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Я видел, как напряглись мышцы его челюсти. История перестала быть просто страшилкой. Она становилась отчетливой, физически ощутимой картой кошмара, разворачивавшегося, возможно, в сотне метров от нас.
«Шли они так, кажется, вечность. Силы кончались. Казалось, еще немного – и они рухнут, и туман поглотит их навсегда. И вдруг… – Лёха выдохнул, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и нового, еще более глубокого страха. – Поляна. Небольшая, но явно рукотворная. И на ней… Скворцово».
Он произнес название деревни так, словно это было имя древнего зла.
«Только не то Скворцово, что на картах обозначено точкой. А… настоящее. Шесть, может, семь домов. Старые срубы, почерневшие от времени и влаги, крыши провалились местами, окна – черные, пустые глазницы, глядящие в никуда». Он замолчал, как бы давая нам представить эту картину. Мертвую деревню посреди живого, дышащего ужасом леса. «Но странно… – его шепот стал еще тише, заставляя нас буквально замирать, чтобы расслышать. – Не было запустения. Ни высокой травы, ни бурелома, ни кустов между домами. Земля… была утоптана. Гладкая, как будто по ней только что ходили. И тишина. Та самая. Давящая. Живая. Как сейчас. Они обрадовались – хоть крыша над головой, место, чтобы перевести дух. Зашли в первую избу, что стояла на краю».