Не пора ли им замолкнуть?
Ведь даже и скромнейшие слова, прозрачные, исполненные смысла,
И те – слова, а все слова – сотрутся.
И будут только сосны над оврагом,
И путаницы веток молодых,
И безымянность неба, безымянность глубин последних.
Там, в глубинах, жизнь – безмолвствует…
Когда слова начнуг стираться и пугаться,
Я тихо прислонюсь к моей сосне,
К моей земле весенней
И – замолкну.
А ты заплачешь, решив, что нет меня, и будешь
искать, и биться, и кричать, и звать.
Родной мой, милый, как мне жаль тебя
И как мне хочется тебя утешить…
Но почему ты не сумел тогда, еще тогда, когда слова звучали,
В меня взглянугь сквозь все слова
До самых этих сосен над оврагом
И пуганицы веток молодых?
Тогда бы больше не было разлук
для нас с тобой,
И ты б узнал, что значит загадочное это слово – «смерть», –
Уход к своим корням и тайна встречи с самим собой…
Не знаешь? Не можешь знать?
Ну что же, плачь тогда.
Плачь, плачь еще, покуда не родится
Из плача песнь
И, может быть, она введет тебя к тем соснам над оврагом,
И к путанице веток молодых,
И к птицам с их бессменным ликованьем…
«Ликованье! Ликованье…»
Ликованье! Ликованье
Голосов весенних –
Это внугреннее знанье,
Внугреннее зренье.
Это – воздыманье вала
Через все пределы.
Жизнь сама себя познала
И – взахлеб запела.
«Когда у сердца нет границ…»
Когда у сердца нет границ,
Все знание лучей и птиц,
Все знание ручьев и трав
Вливается в его состав.
И сердце вещее тогда,
Как будто вешняя вода,
Как тающее естество,
Звенит про Бога своего.
«Не спрашивайте – есть ли в мире Бог?..»
Не спрашивайте – есть ли в мире Бог?
А только: есть ли я? Я – промельк, пена?
Или мой жар сердечный мир прожег
И светом стал без тени и без тлена?
Кого спросить мне? Кто мне даст ответ
о нас самих? И чья это забота?
Если меня на самом деле нет,
Что мне с того, что существует кто-то
другой… чужой… Он безразличен мне,
Как я ему… Но если в глубине
моей живет незыблемое «Я»,
то пусть ответит глубина моя…
«Не нужен общий замысел? Ну, да…»
Кушнеру
Не нужен общий замысел? Ну, да,
Я тоже так считаю… Он не вправе 
