Кричат от боли и тоски.
И всё разорвано на части,
И всё разъято на куски.
И всё из глины и гранита,
И на грозу идёт гроза.
На всех – броня, а ты открыта,
А ты прозрачна, как слеза.
И у тебя одно есть дело:
Найти связующую нить,
Припомнить тайную всецелость
И в этом мире воплотить.
«Что там, за гробом, – неизвестно…»
Что там, за гробом, – неизвестно,
Но здесь, всей тишиной дыша,
Из слов и дел толкучки тесной
Восходит медленно душа.
Встаёт, раздвинувши пределы,
В ничём, без ничего – жива.
Не дроби ей нужны – всецелость,
Живое Слово – не слова.
Вот так из тьмы встаёт светило,
Залив сияньем небосвод.
В ком только раз душа всходила,
Тот слово Божие поймёт.
«У тишины есть музыка своя…»
У тишины есть музыка своя,
Великая, как Мировое древо.
И колокольный росплеск бытия
Выходит из беззвучного напева.
Безмолвье леса и недвижность скал
Во внутрь всех труб вбираются органом.
Ручей, что из беззвучья вытекал,
Становится звучащим океаном.
И вдруг морская засинеет гладь,
И задрожит звезда внутри колодца.
Но не пытайся прежде зазвучать,
Чем всё беззвучье в сердце не вольётся.
«Не от себя – от Него…»
Не от себя – от Него.
Без никаких отсебятин —
Только от гула того,
Что, точно ветер, невнятен,
Что, свои волны струя,
Нам размывает пределы.
Через меня, но не я.
Не единица – всецелость.
Сквозь всю бессчётность – одно,
Нити, слиянные в ткани.
Вот когда входит Оно,
Я прерываю молчанье.
«Я каждый час перед Тобой в долгу…»
Я каждый час перед Тобой в долгу.
Но помоги – опять Тебя тревожу —
Не делать то, чего я не могу,
И сделать всё, что дух мой вправду может.
«А может быть, довольно беготни…»
А может быть, довольно беготни,
Не надо пролетающих мгновений…
За часом час идёт, за днями дни,
И так с начала летоисчисленья.
А дом наш – в вечности. Я дома только там,
Гд е в целое сложились все со всеми
И где стоит нерукотворный храм,
Чьи линии пересекают время.
И нет уже ни завтра, ни вчера 
