Зигмунд Фрейд – По ту сторону принципа удовольствия (страница 3)

Дальнейшее рассмотрение вопроса об игре также не устраняет наших колебаний между двумя концепциями. Мы видим, что дети повторяют в своей игре всё, что произвело на них большое впечатление в реальной жизни, что они таким образом осознают силу впечатления и, так сказать, становятся хозяевами ситуации. Но, с другой стороны, достаточно ясно, что на все их игры влияет доминирующее желание того времени, когда они живут: а именно быть взрослыми и уметь делать то, что делают взрослые люди. Также можно заметить, что неприятные ощущения не всегда мешают использовать их в качестве игры. Если врач осматривает горло ребёнка или делает ему небольшую операцию, то этот пугающий опыт, несомненно, станет темой следующей игры, но при этом не стоит забывать о получении удовольствия от другого источника. Переходя от пассивного восприятия к активной игре, ребёнок переносит на своего товарища по игре то неприятное событие, которое произошло с ним самим, и таким образом мстит за себя.

Из этого обсуждения, во всяком случае, очевидно, что нет необходимости считать стремление к подражанию мотивом игры. Можно добавить, что драматическое и подражательное искусство взрослых, которое отличается от поведения детей тем, что направлено на зрителя, тем не менее может вызывать у него самые болезненные переживания, например в трагедиях, и при этом доставлять огромное удовольствие. Это убеждает нас в том, что даже при доминировании принципа удовольствия существуют способы и средства сделать то, что само по себе неприятно, объектом памяти и психической концентрации. Теория эстетики с экономической точки зрения должна рассматривать случаи и ситуации, которые в конечном итоге приводят к получению удовольствия. Для наших целей они бесполезны, поскольку предполагают существование и главенство принципа удовольствия и не свидетельствуют о действии тенденций, выходящих за рамки этого принципа, то есть тенденций, которые могли возникнуть раньше и быть независимыми от него.

III

Двадцать пять лет напряжённой работы привели к полной перемене в непосредственных целях психоаналитической техники. Поначалу усилия врача-психоаналитика сводились к тому, чтобы проникнуть в бессознательное, о существовании которого пациент не подозревал, синтезировать его различные компоненты и донести их до пациента в нужный момент. Психоанализ был прежде всего искусством интерпретации. Поскольку таким образом терапевтическая задача не решалась, следующей целью стало заставить пациента подтвердить реконструкцию с помощью собственной памяти. В этой работе основное внимание уделялось сопротивлению пациента. Искусство заключалось в том, чтобы как можно быстрее выявить его, привлечь к этому внимание пациента и с помощью человеческого влияния – здесь на помощь приходило внушение, действующее как «перенос», – научить его преодолевать сопротивление.

Однако со временем стало ясно, что поставленная цель – вывести бессознательное в сознание – также не может быть достигнута в полной мере с помощью этого метода. Пациент не может вспомнить всё, что находится в подавленном состоянии, возможно, даже самую важную часть, и поэтому не может быть уверен в правильности предложенного ему вывода. Он вынужден повторять подавленные воспоминания как пережитый опыт, а не вспоминать их как фрагмент прошлого, как того хотел бы врач.7[1] Эта репродукция, появляющаяся с неприятной регулярностью, всегда содержит в себе фрагмент инфантильной сексуальной жизни, то есть эдипова комплекса и его производных, и регулярно воспроизводится в сфере переноса, то есть в отношении к врачу. Когда наступает этот этап лечения, можно сказать, что прежний невроз сменяется новым, а именно неврозом переноса. Врач старается по возможности ограничить проявления этого невроза переноса, как можно больше закрепить в памяти и свести к минимуму повторения. Соотношение между памятью и воспроизведением в каждом случае разное. Как правило, врач не может избавить пациента от этого этапа лечения. Он должен позволить пациенту пережить определённый фрагмент своей забытой жизни и проследить за тем, чтобы у него сохранялась некоторая степень контроля над ситуацией, в свете которой кажущаяся реальность всегда будет восприниматься как отражение забытого прошлого. Если это удаётся, то пациент обретает уверенность в себе, а вместе с ней и терапевтический результат, который от этого зависит.

Чтобы лучше понять это «навязчивое повторение», которое встречается при психоаналитическом лечении неврозов, мы прежде всего должны полностью избавиться от ошибочного представления о том, что в этой борьбе с сопротивлением мы имеем дело с сопротивлением со стороны бессознательного. Бессознательное, то есть «вытесненный» материал, не оказывает никакого сопротивления терапевтическим усилиям. На самом деле его единственная цель – прорваться сквозь давящее на него давление, чтобы либо достичь сознания, либо разрядиться посредством какого-либо реального действия. Сопротивление в процессе лечения исходит от тех же высших уровней и систем психической жизни, которые в своё время привели к вытеснению. Но поскольку в процессе лечения выясняется, что мотивы сопротивления, да и само сопротивление, носят бессознательный характер, нам стоит пересмотреть свой подход к выражению этих понятий. Мы избежим двусмысленности, если будем противопоставлять не сознательное и бессознательное, а целостное «Я» и вытесненное. Бо́льшая часть «Я», безусловно, бессознательна – это можно назвать ядром «Я»; лишь часть его относится к категории предсознательного. Заменив чисто описательный метод выражения мыслей на систематический или динамический, мы можем сказать, что сопротивление со стороны анализируемого человека исходит от его эго, и тогда мы сразу понимаем, что «принуждение к повторению» следует приписать вытесненному элементу в бессознательном. Вероятно, оно не находило выражения до тех пор, пока работа по его выявлению не ослабила вытеснение.

Нет никаких сомнений в том, что сопротивление сознательного и предсознательного «Я» служит принципу удовольствия. Оно пытается избежать «боли», которая возникает при высвобождении вытесненного материала, и наши усилия направлены на то, чтобы вызвать это болезненное чувство, апеллируя к принципу реальности. Какое же отношение к принципу удовольствия имеет компульсивное повторение, выражающее силу вытесненного материала? Очевидно, что бо́льшая часть того, что оживляется благодаря повторению-принуждению, не может не вызывать дискомфорта у «Я», поскольку способствует проявлению подавленных импульсов. Но этот дискомфорт мы уже учли, и он не противоречит принципу удовольствия, поскольку является «болью» для одной системы и в то же время удовлетворением для другой. Однако новый и примечательный факт, о котором нам предстоит рассказать, заключается в том, что компульсивное повторение также оживляет воспоминания о прошлом, которые не несут в себе потенциала удовольствия и никогда не могли бы привести к удовлетворению даже подавленных импульсов.

Расцвет инфантильной половой жизни был обречён на угасание из-за несоответствия желаний действительности и недостаточной зрелости детской стадии развития. Она угасала при самых мучительных обстоятельствах и сопровождалась глубоко травмирующими переживаниями. Утрата и неудача в сфере аффектов оставляют на эго-чувстве следы, сравнимые с нарциссическим шрамом, который, согласно моему опыту и изложению Марциновского,8[1] вносит наибольший вклад в формирование «комплекса неполноценности», характерного для невротиков. Сексуальные поиски, которым физическое развитие ребёнка ставило предел, не могли увенчаться успехом, отсюда и жалобы в более зрелом возрасте: «Я ничего не могу, у меня ничего не получается». Узы нежности, связывающие ребёнка, особенно с родителем противоположного пола, уступили разочарованию, тщетному ожиданию удовлетворения и ревности, вызванной рождением нового ребёнка, что является несомненным доказательством неверности любимого родителя; попытка ребёнка, предпринятая с трагической серьёзностью, произвести на свет ещё одного такого же ребёнка, сама по себе потерпела унизительную неудачу; в то время как частичное лишение малыша нежности, более строгие требования дисциплины и воспитания, суровые слова и случайные наказания, наконец, показали ему всю степень презрения, которое вызывает у него его любовь. В зависимости от того, как закончилась типичная для того времени история любви, можно выделить несколько повторяющихся типов.

Все эти нежелательные события и болезненные эмоциональные ситуации повторяются невротиками на стадии «переноса» и оживляются с большой изобретательностью. Они пытаются прервать лечение, не доведя его до конца, знают, как воссоздать ощущение пренебрежения, как заставить врача говорить с ними резко и холодно, находят подходящие объекты для своей ревности, заменяют страстно желанного ребёнка из ранних лет обещанием какого-нибудь великого дара, которое становится таким же нереальным, как и то, первое. Ничто из всего этого не могло принести никакого удовольствия; можно было бы предположить, что это принесло бы меньше «боли», если бы всплывало в памяти, а не переживалось заново. Разумеется, речь идёт о действии импульсов, которые должны приводить к удовлетворению, но опыт, который вместо этого приносил «боль», ни к чему не привёл. Действие повторяется вопреки всему; на нём настаивает мощная сила принуждения.