Зигфрид фон Бабенберг – Постоялый двор (страница 2)

– Иди к своим мещанам. Только когда помирать буду – не приходи. Чтоб не стыдно было перед соседками.

В сенях Иван наткнулся на отца. Тот молча протянул кожаную сумку – ямщицкую, с выжженными инициалами «С.Д.»

– Бери. Теперь ты по другому тракту поедешь.

Из избы донёсся звук бьющейся посуды. Акулина выла, как по покойнику.

Глава 6. Новый двор

Берёзово, весна 1882 года

Дождь лил третий день, превращая стройплощадку в месиво глины и щепы. Иван Дьяконов стоял под навесом, наблюдая, как двое плотников из Касимова рубят угловое бревно – то самое, что в крестьянских избах называли «матицей».

– Не так! – вдруг крикнул он, выходя под дождь. – Это же не крестьянская курная изба! Здесь потолок будет высоченный – чтобы купцы не задыхались!

Он схватил топор и сам показал, как вырубать паз. Вода затекала за ворот, но он не замечал – перед глазами стоял образ постоялого двора с резными наличниками и широкими сенями, каким он видел его в Рязани.

Старый Семён, сидя на пне, молча наблюдал. Лишь когда Иван, выдохнув, отложил топор, произнёс:

– На моём месте… отец бы тебя плетью отходил за такое.

– Какое место? – Иван вытер лицо. – Тут же чистое поле!

Семён медленно поднялся, пошатнулся – ноги уже не держали, как в молодости. Подошёл к груде камней у забора, пнул сапогом:

– Здесь печь стояла. Здесь твоя мать хлеб пекла.

Дождь вдруг усилился, застучал по свежим доскам, как будто выговаривал что-то. Иван молча смотрел, как вода размывает остатки глинобитной печи – последний след родительского дома.

– Я… я же рядом новую избу вам поставил!

– Избу – да, – Семён наклонился, поднял из грязи обломок глиняного горшка. – А дома – нет.

Он швырнул черепок в сторону реки и побрёл к новой избе, где уже неделю не разговаривала с сыном Акулина.

К вечеру, когда плотники ушли, Иван остался один среди начатой постройки. Вытащил из кармана мещанское свидетельство – то самое, испачканное материными слезами. Развернул. Прочёл ещё раз: «Дьяконов Иван Семёнов, мещанин города Спасска, имеет право содержать постоялый двор…»

Вдруг резко разорвал документ пополам.

– Будет вам и двор, и дом, – прошептал он, глядя в сторону родительской избы. – Только уж по-новому.

Наутро плотники нашли хозяина спящим прямо на брёвнах. А рядом, аккуратно сложенные на камне, лежали два серебряных рубля – плата за переделку плана. Чтобы вместо купеческого постоялого двора получился большой крестьянский дом, где в одной половине будут принимать гостей, а в другой жить старики.

Глава 7. Знак

Лето 1883 года

Открытие постоялого двора совпало с Петровым днём. Иван сам вывесил вывеску – дубовую доску с выжженными буквами: «Дьяконовъ». Буква «ять» на конце была сделана особенно крупно – как у дворянских усадеб.

Акулина, хоть и не разговаривала с сыном, накрыла стол так, что даже касимовские купцы ахнули: пироги с визигой, уха со стерлядью, собственный квас с изюмом.

– Это тебе, маменька, – Иван подал ей ключи от кладовой. – Хозяйкой будь.

Она взяла, не глядя. Но когда гости разошлись, Иван застал её в новом доме – она стояла на коленях, чертила ножом крест на пороге, где раньше была печь их старой избы.

– Чтобы не забывали, – буркнула она, заметив сына.

В тот вечер Иван долго сидел на крыльце. В руках держал отцовский ямщицкий кнут – единственное, что Семён разрешил перенести в новый дом.

Из открытого окна доносился храп стариков. Где-то за рекой кричала выпь. А перед ним лежал его постоялый двор – тёплый, пахнущий свежей древесиной, с ярко-красной крышей, видимой за три версты.

Он не знал тогда, что через сорок лет здесь будет висеть табличка «Сельсовет». Что его внуки будут прятаться от чекистов в тех самых сенях, где сегодня так весело пели купцы.

Но в тот момент Иван Дьяконов чувствовал только одно – страшную, дух захватывающую тяжесть. Тяжесть нового корня, который он только что посадил в эту землю.

Часть 2

Глава 1. Благовест

Село Берёзово, Спасский уезд, 1900 год

Утро в селе Берёзово начиналось с гула старого колокола. Треснувший, с надтреснутым голосом, он всё же звал прихожан к заутрене. Отец Николай, священник местной церкви, давно вздыхал: – Пора бы новый колокол, а то этот вот-вот развалится. Церковный староста, Иван Дьяконов, стоя на паперти, смотрел в небо. Он был человеком крепким, с широкой бородой и твёрдым взглядом. Мещанин по происхождению, он вёл торговлю лесом, но главной его гордостью была не выручка, а храм. – Батюшка, дай срок. Новый колокол будет. Иван знал, что денег у прихода нет. Но он уже решил: отдаст свои.

Раннее утро застало Ивана Дьяконова на церковной паперти. Он стоял, запрокинув голову, наблюдая как звонарь Маркел, весь перекошенный от усилия, раскачивает язык старого колокола. Каждый удар давался с трудом – металл хрипел, кашлял, будто чахоточный старик, и гудел не в унисон, а каким-то раздвоенным, надтреснутым голосом.

– Опять не в лад бьёт, – раздался за спиной голос отца Николая. Священник вытирал пот со лба, хотя утро было прохладным. – Третьего дня на отпевании Василисы Мироновны так скривился, что все молитвы перекосились. Народ креститься перестал – слушают, как он захлёбывается.

Иван молча кивнул. Он знал этот колокол с детства – ещё когда залезал с отцом на колокольню в Пасхальную ночь. Тогда медный гигант казался ему живым существом, а теперь больше походил на дряхлого старика.

– Батюшка, дай срок, – проговорил Дьяконов, проводя рукой по бороде. – Новый отольём. Голосистый.

Отец Николай горько усмехнулся: – И где ж ты, Иванушка, деньги возьмёшь? В церковной казне – три рубля семьдесят копеек. На новые свечи едва хватает. Он понизил голос: – А мужики нынче подают скупо. Неурожайный год…

– Мои будут, – твёрдо сказал Иван, доставая из кармана засаленный бумажник. – Вот тридцать целковых – на начало. Остальное к Успению соберу.

Священник растерянно перебирал кредитки: – Да ты… Да как же так… Торговля-то твоя ведь… – Лес подождёт, – перебил Дьяконов. – А колокол – нет. Видишь же – трещина до самого уха дошла. Не ровен час, на Троицу рухнет.

В этот момент сверху донесся особенно жалобный звон – Маркел бил к заутрене. Колокол захрипел, закашлял и вдруг… замолчал. Над селом повисла звенящая тишина.

– Язык! – донесся сверху испуганный крик звонаря. – Отвалился, батюшка! Чуть мне по башке не угодил!

Иван и отец Николай переглянулись. В глазах священника читался немой вопрос.

– Завтра же поеду в Казань, – сказал Дьяконов, поправляя пояс. – К Баратынским. Пусть готовят форму.

Он ещё что-то хотел добавить, но из-за угла церкви выскочила запыхавшаяся попадья:

– Батюшка! Да беги же домой! Фёкла Ивановна родила! – она перевела взгляд на Дьяконова. – Тебе, Иван Семёнович, тоже – жена кличет. Сын!

Иван перекрестился. Колокол, сын, Баратынские… В голове уже складывался план. Он посмотрел на небо – чистое, майское, обещающее добрый день.

– Значит, так и запишем, – усмехнулся он сам себе. – Иван Дьяконов. Колокол. Сын. 1900 год от Рождества Христова.

Где-то внизу, у подножия колокольни, валялся оторвавшийся язык. Старая медь ещё теплилась в лучах восходящего солнца.

Казань, литейная мастерская Баратынских, сентябрь 1900 года

Воздух в мастерской был густым, как бульон, – пахло раскалённым металлом, древесным углём и потом. На столе, залитом пятнами воска и сургуча, лежали чертежи. Литейщик Баратынский, мужчина с закопчёнными пальцами и умными глазами выгоревшими от огня, щёлкал костяными счётами.

– Сто сорок пять пудов, – голос его звучал, как скрип тележного колеса. – Две тысячи девятьсот рублей. Наличными или векселем?

Иван Дьяконов молча развязал кожаный мешочек. Золотые монеты, падая на стол, звенели пронзительно, почти по-колокольному. Баратынский поднял бровь.

– Редко нынче платят золотом. Из запасов?

– Из запасов, – коротко кивнул Иван. Он не стал рассказывать, что это – последнее, что осталось от дедовского клада, найденного в фундаменте сгоревшего амбара. Тридцать золотых червонцев – ровно столько, сколько когда-то стоил выкуп его семьи из крепостной зависимости.

Литейщик взял один из червонцев, попробовал на зуб.

– Серебра добавить в сплав будете? – спросил он неожиданно. – Для голоса. Многие теперь добавляют.

Иван вздрогнул. Словно кто-то прочёл его тайные мысли. В кармане у него лежали три старых серебряных рубля – те самые, что когда-то дал отцу купец Першин за молчание о контрабанде. Те самые, что чудом уцелели в пожаре.

– Будем, – твёрдо сказал он. – Три рубля.

Баратынский странно взглянул на него, но кивнул.

– Ваша воля. Только предупреждаю – голос будет особый. Не каждому по нраву.

Когда договор был подписан, Иван вышел на улицу. Сердце билось часто. Он только что отдал за колокол почти всё, что имел. Но внутри было странно спокойно.

Ока, октябрь 1900 года

Баржа с колоколом шла вверх по течению, тяжело преодолевая осеннюю воду. Фёкла, жена Ивана, стояла на берегу и крестилась, глядя, как медный великан, прикрытый рогожей, покачивается на палубе.

– С ума сошёл! – шептала она, сжимая в руке платок. – Всю казну на звон потратил! Детям на сапоги не было, а на это…