Зигфрид фон Бабенберг – Постоялый двор (страница 1)
Постоялый двор
Зигфрид фон Бабенберг
© Зигфрид фон Бабенберг, 2025
ISBN 978-5-0068-0733-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Постоялый двор
Повесть: «Дьяконовы. Последний звон на берегах Оки»
Постоялый двор Дьяконовых конфискован в 1931..1902 – Государь Император, согласно с заключением Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах Всемилостивейше соизволил 14 апреля 1902 года, ко дню св. Пасхи, пожаловать за заслуги по духовному ведомству медалью с надписью «за усердие», для ношения на груди, серебряной на Аннинской ленте, старосту церкви села Березова, Спасского уезда, мещанина Ивана Дьяконова (1902, №12). 1900 – Разрешено причту и церковному старосте села Березова, Спасского уезда приобрести для церкви новый колокол в 145 пудов на пожертвованные церковным старостой мещанином Иваном Дьяконовым и прихожанами средства
Часть первая. Корни
Глава 1. Касимовский тракт
1853 год
Семён Дьяконов проснулся от того, что кто-то грубо тряс его за плечо.
– Подъем, червяк! – над ним стоял приказчик барина с хлыстом в руке. – Обоз в Касимов через час трогается.
Морозное утро кусало за щеки, когда Семён запрягал свою тройку. Лошади, покрытые инеем, фыркали в предрассветной тьме. Жена Акулина, завернутая в тулуп поверх ночной рубахи, сунула ему в руки узелок:
– Хлеб с тмином, да сальце… Да смотри, Сёма, не балуй с ямщиками-то!
– Да я ведь… – начал было он, но обоз уже трогался.
Касимовский тракт в тот день был особенно тяжел. Колеса увязали в грязи по ступицу. На подъёме у Перевлеса лошади Семёна встали – жилы на шеях натянулись как канаты.
– Бросай возину! – орал купец Першин, вылезая из кибитки.
Семён, не отвечая, подкладывал под колёса хворост. В голове крутились цифры: тридцать вёрст до Касимова, два рубля за рейс, пять копеек штрафа за опоздание…
Когда обоз наконец выбрался на твердь, купец, проезжая мимо, бросил:
– Ну и упрямец!
Семён только сплюнул. Он не знал, что в этот самый момент в Берёзове его жена Акулина, дочь овчинника Коптева, стояла на коленях перед повитухой, крича от схваток.
Глава 2. Исповедь
1874 год
– Иван Семёнов Дьяконов, мещанин города Спасска, двадцати пяти лет…
Священник отец Герасим медленно водил пером по исповедальной книге. Перед ним стоял крепкий парень в синем кафтане – совсем не похожий на того тщедушного мальчишку, что когда-то прислуживал в алтаре.
– Когда последний раз исповедовался?
– В прошлом году, батюшка.
За окном церковной сторожки кричали грачи. Иван сглотнул – он не сказал, что тогда, после исповеди, сразу поехал в тобольскую ссылку к брату Терентию. Не сказал, как передал тому серебряный рубль, спрятанный в каравае.
– В чём каешься?
Иван опустил глаза:
– Торговал в пост… Зло слово матери сказал…
Он не стал рассказывать, как месяц назад в Спасске подписывал бумаги о переходе в мещанство. Как дрожали его руки, когда он выводил: «В уважение хозяйственного благополучия и добропорядочности…»
Когда Иван вышел из церкви, солнце слепило глаза. На паперти его ждал отец – Семён, уже седой, с выцветшими от дорожной пыли глазами.
– Ну что, мещанин? – хрипло усмехнулся он.
Иван молча достал из кармана новенькое свидетельство. На печати ещё блестел сургуч.
– Теперь ты уж не ямщиков сын, – продолжал Семён, – а человек с положением.
В этот момент с колокольни ударили к вечерне. Звон разносился над Берёзовом, над только что вспаханными полями, над Касимовским трактом, где когда-то Семён вытаскивал свою телегу из грязи.
Глава 3. Крестовая
Тобольск, январь 1873 года
Иван шагал по обледеневшей улице, прижимая к груди каравай, внутри которого звенел серебряный рубль. Ветер с Иртыша резал лицо колючей снежной крупой. Навстречу шли каторжники в серых шинелях – звенели кандалами, пели похабную песню про тобольскую губернаторшу.
В съезжей избе дежурный унтер, облизывая засаленные пальцы после щей, даже не поднял глаз:
– К кому?
– К Дьяконову Терентию. Брат я ему.
Унтер фыркнул, вытирая руки о рыжие усы:
– Ага, поддельный цеховик! Ну ладно, с богом… Только смотри – час всего.
Терентий сидел на нарах, вырезая из бересты птицу. Увидев брата, не бросился обнимать – только глазом моргнул: мол, есть свидетели.
– Привёз тебе гостинец, – Иван положил каравай на колени брату. Рука дрогнула – хлеб был тёплым, как живой. – Маменька пекла.
Когда надзиратель отошёл, Терентий быстро разломил хлеб. Серебро блеснуло. Спрятал за щёку, не глядя.
– Слышал, ты теперь мещанин? – прошептал он, и в глазах мелькнуло что-то, отчего Ивану стало жутко. – Значит, и тебя скоро сюда привезут.
В углу кашлянул старик-старообрядец. Терентий вдруг заговорил громко, нарочито грубо:
– Передай отцу – пусть не ждёт меня! Я здесь при деле! Красильщиком у купца Сыромятникова!
На обратном пути, когда переправлялись через Иртыш, лёд под ногами трещал страшно. Иван думал о том, как брат назвал его «мещанином» – словно ругательством.
Глава 4. Выкуп
Спасск, осень 1852 года
Семён Дьяконов стоял перед мировым судьёй, сжимая в кулаке пятьсот рублей – все сбережения, все ямщицкие поты. В комнате пахло сургучом и чернилами.
– Дьяконов Семён Васильев, бывший крестьянин деревни Берёзово, желает внести выкуп за семейство, – читал писарь.
Судья, пухлый мужчина с орденом на шее, скептически осматривал Семёна:
– На какие средства? У тебя же, кроме тройки да избы…
– Торгуем овчинами, – быстро сказал Семён. – Жена у меня из рода Коптевых, лучшие скорняки в уезде.
Это была полуправда. Акулина действительно выделывала шкурки, но основные деньги дала тайная сделка – Семён перевёз через границу три бочки контрабандного чая для купца Першина. Того самого, что когда-то кричал «бросай возину!»
Когда на документе поставили печать, Семён вышел на крыльцо и перекрестился на церковь. В кармане жгло оставшиеся три рубля – на мещанское свидетельство для Ивана.
Глава 5. Материнский плат
Берёзово, зима 1874 года
Акулина Дьяконова рвала лён. Морозный воздух звенел от ударов мялки.
– Так ты, значит, теперь барин? – она даже не взглянула на сына, вошедшего в избу.
Иван молча положил на стол мещанское свидетельство. Акулина швырнула в печь охапку льна – пламя вспыхнуло, осветив её лицо в морщинах.
– Твой отец тридцать лет в грязи по уши, чтобы ты… – она вдруг схватила со стола вышитый рушник и с силой вытерла им документ. – Чтоб ты вот этой бумажкой крестьянский пот вытирал?!
Иван видел, как по чернилам поползли мокрые разводы. Но странное дело – печать уездного управления не расплывалась, продолжая сиять сургучным глазом.
– Маменька… – он хотел рассказать про Терентия, про тобольскую каторгу, но Акулина вдруг зашлась в кашле. Когда приступ прошёл, она швырнула ему в лицо мокрый рушник: