Жюльетта Бенцони – Одна из двух роз (страница 8)

Старый кардинал, представляя, что в очень скором времени покинет этот мир, приходил в ужас: Саффолк не так силен, чтобы в одиночку защитить королевскую чету от ненависти лорда-протектора и его друзей – она неизбежно станет их жертвой. Кардинал желал сокрушить Глостера.

Но на его пути стояло неодолимое препятствие: его величество король. Никогда Генрих Святой не подпишет смертный приговор родному дяде!

Вот уже несколько месяцев Маргариту тревожило душевное состояние супруга: с тех пор как розы начали воевать, он впал в тоску и мучился угрызениями совести. Целыми ночами, запершись в молельне, он спрашивал, есть ли у него законное право на английский трон. Да, его дед и отец царствовали, и никому и в голову не приходило оспаривать у них корону. Слава его отца до сих пор осеняет своими лучами королевство и – увы! – питает мечты о реванше, о радости убивать и грабить на французской земле. Однако дед добыл себе корону преступлением: Генрих IV без тени сомнений низложил, а потом убил короля Ричарда II и навсегда пресек линию Черного принца, столь дорогого сердцу англичан. Люди шептались, что молодой король, получивший в наследство это преступление, поэтому столько молится и ведет жизнь не столько монаршую, сколько монашескую. Он и сам охотно сложил бы с себя корону, так она ему была тяжела, если бы не Маргарита, свет его жизни, единственная, кого он любил больше всех на свете… И только изредка он оставлял свои угрызения и вспоминал, что, как бы там ни было, он король! К несчастью, он не забывал никогда, что и ненавистный Глостер – его родственник и что сам он никогда не совершит нового преступления.

Однако, несмотря на все свои христианские чувства, Генрих не мог забыть и того, что его дядя Глостер уморил нищетой и голодом его мать, несчастную Екатерину Французскую. С этого-то и решила начать свою военную кампанию Маргарита.

– Господин мой и супруг, пора подарить мир вашему доброму городу Лондону, – так начала она свою речь. – Но нельзя ждать мира, пока мы позволяем милорду Глостеру смущать народ, подстрекая его к мятежам и восстаниям. Настало время принять меры. С каждым днем крепнет уверенность лорда-протектора в том, что он подлинный господин вашего королевства, и однажды он поведет свое войско на приступ вашего дворца, а потом и Тауэра, если там мы найдем убежище…

– У дяди Глостера беспокойный характер, мой друг, но человек он вовсе не злой. Бывает, его захлестывает обида, он сожалеет о супруге герцогине, которую, как я полагаю, он все еще любит, а мы вынуждены держать ее в тюрьме.

– Надеюсь, вы не забыли, что она желала вашей смерти? Я слышала, что она женщина, недостойная носить благородную фамилию Глостер.

– Вы, несомненно, правы, но все-таки дядя дал ей свой титул и имя.

– А вы готовы вернуть ему злодейку, чтобы сделать его счастливым? – вспыхнула Маргарита. Терпение не было ее добродетелью. – А вы знаете, что будет, когда ваш добрый дядюшка сгонит нас с трона? Он поспешит на остров, где находится герцогиня, привезет ее в Лондон и коронует в Вестминстере. А вас тем временем заточат в монастырь, а меня отправят на остров занять место новой королевы. Если не поступят еще страшнее и хуже!

– Не говорите так, душа моя. Не пугайте меня и себя. Бог свидетель, что монастырь мне не страшен, напротив, он мне по душе. Но вы! Вы так молоды, так красивы, и я так нежно люблю вас…

– Докажите вашу любовь, оказав мне защиту. Мой возлюбленный сир, мне кажется, настал час, когда вам придется выбрать между дядей и супругой. По крайней мере, возьмите Глостера под арест и заточите в башню!

Генрих сдался. Но ему удалось убедить Маргариту в необходимости соблюсти все формальности для того, чтобы избежать народного мятежа. И вот король, последовав совету кардинала Уинчестерского и милорда Саффолка, призвал членов парламента в город Бери в графстве Ланкашир. Здесь Ланкастеры были у себя дома, и они собрали всех, кого Глостер считал врагами. Да, благодарение Господу, были у него и враги: Клиффорды, Перси, Сомерсеты и Оуэн Тюдор, вдовец Екатерины Французской, он по-прежнему носил по ней траур и не подозревал, что в его уэльском донжоне родилась новая королевская династия.

Мысль о том, чтобы созвать всех этих аристократов в Бери, подал кардинал. Они должны были вынести решение по поводу все еще висящих в воздухе вопросов, например, о вдовьей части королевы Маргариты, которая так и не была определена за два года ее замужества.

После торжественной мессы, которую служил архиепископ Кентерберийский, и его проповеди, призывающей к миру, лорды собрались в главной церкви аббатства Святого Эдмунда, возле могилы этого святого короля Восточной Англии, погибшего мученической смертью в 870 году от руки вторгшихся викингов. Первый день прошел без происшествий: вдовья часть королевы не вызвала никаких возражений; помогло, как видно, величие места – члены парламента дали свое согласие без всякого принуждения.

На второй день Совет пожелал выслушать Глостера.

В приглашении на заседание «палаты короля» не было ничего необычного, и Глостер прибыл в наилучшем расположении духа. Однако он забеспокоился, когда Саффолк, претерпевший ущерб от его людей, выступил в роли обвинителя и во всеуслышание объявил, что Глостер продолжает злонамеренное дело жены, готовя заговор против священной особы короля и черня честь королевы. К обвинению был приложен длинный список злоупотреблений, какие лорд-протектор допустил, управляя государством с младенчества короля.

Само собой разумеется, герцог не оставил обвинения без возражений, и в конце концов поднялся такой невообразимый гвалт, что архиепископ Кентерберийский нашел нужным вмешаться и напомнить собравшимся о святости места.

– Если вы желаете привести доводы в вашу защиту, милорд Глостер, никто возражать не будет, но говорите тихо и спокойно.

– Спокойно?! Но не я первым прибег к оскорблениям! В любом другом месте я бы уже призвал к ответу маркиза Саффолка.

– Мы нисколько в этом не сомневаемся. Но теперь ждем ответа от вас.

Глостер замолчал и обвел взглядом всех собравшихся. Ни одного дружеского лица. Он понял, что находится на суде и судьи меньше всего расположены к снисхождению. Еще он понял, что единственный его спаситель – это король, еще такой молодой, чувствительный, совестливый; король, который не терпит насилия и раздоров. Если удастся привлечь Генриха на свою сторону, дело его будет выиграно.

К королю Глостер и обратил свою защитительную речь, с присущим ему красноречием напомнив об услугах, оказанных им государству, о заботах, которыми он окружил короля-младенца, о своей щедрости по отношению ко всем.

Прервала его речь Маргарита:

– Король не забыл о ваших заслугах, милорд. Он хорошо помнит ваше милосердие и щедрость по отношению к его матери.

– Она забыла о своем королевском долге. Она была королевой и должна была оставаться ей.

Оуэн Тюдор не смог стерпеть этих слов и возмущенно заметил:

– В положении ее не было ничего постыдного; мы жили с детьми вдалеке от двора!

Вмешательство Тюдора было ошибкой, и Глостер мгновенно ею воспользовался:

– Жизнь вдалеке я и поставил королеве в вину, я и вместе со мной все добрые англичане. У нее был сын, и он был королем. Все заботы и все свое время она должна была отдать ему!

– Она была молода и красива. Она имела право жить!

– Она была королевой. И этого ей должно было быть достаточно!

– Оставим это, – подал голос кардинал Уинчестерский. – Позволим покоиться в мире нашей бывшей госпоже. Она настрадалась достаточно. Что же касается ваших забот о его величестве, нашем короле, пока он рос, то мне кажется, вы больше заботились о заговорах против него и всевозможных интригах. Не хотите ли вспомнить о восковых фигурках, которыми так увлекалась герцогиня Элеанора?

– Легко обвинять того, кто не имел возможности по-настоящему защищаться! И я только теряю время, выслушивая ваши обвинения во всех смертных грехах.

И не поклонившись на прощание, Глостер покинул собор, но стоило ему выйти за порог, как сенешаль Бомон в сопровождении отряда вооруженных солдат арестовал его именем короля. Глостеру очень хотелось позвать на помощь своих сторонников, но в Бери у него их было очень мало. Он сообразил, что стоит оказать сопротивление, как эти люди с удовольствием покончат с ним на месте. Он позволил увести себя, рассчитывая, что все его лондонские друзья и все сторонники, живущие на землях его обширных поместий, поднимутся и вызволят его из Тауэра, куда его, конечно же, поместили.

Но ничего подобного не произошло. Возмущения не было, или, вернее, мало кто возмутился. Были отдельные выкрики и несколько вооруженных отрядов, которые королевская гвардия вмиг рассеяла. Большинство, почувствовав, что рядом с королем появилась твердая рука, притаились, готовые поменять направление, но только после приговора суда, который, по настоянию Генриха, вскоре должен был начаться над лордом-протектором.

Из-за этого процесса кардинал Уинчестерский не спал. Он был болен, чувствовал: конец его близок, и прекрасно понимал, что может случиться после того, как его не станет. Как ни решительна была молодая королева, ей одной не по силам справиться с грузом ответственности этого процесса. Саффолк будет ей, конечно, опорой, но старый кардинал с некоторых пор стал подозревать, что маркиз, уверившись в любви королевы, старается теперь для себя. Любовь, помноженная на честолюбие, укрепляет его в мысли стать при Маргарите вторым графом Марчем, играть такую же роль, какую играл Роджер Мортимер при матери Эдуарда III, королеве Изабелле, прозванной Французской волчицей. От этого, по мнению кардинала, тоже нельзя было ожидать хорошего…