Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 76)

Я попытаюсь определить их, обрисовать, обмерить, хотя предчувствую, что мне это не очень удастся, потому что они ускользают от слова, кисти, измерительных приборов. Лучше всего, дорогие читатели, показать этих людей в то время, когда они исполняют свою почти нечеловеческую роль. Попытаюсь сделать это.

Из произведений Эдгара По в нашем распоряжении оказались два тома «Необыкновенных историй», а также роман «Приключения Артура Гордона Пима», переведенные г-ном Шарлем Бодлером, и «Неопубликованные рассказы», переведенные Уильямом Хьюзом. Из этих разнообразных по жанру сочинений я выберу то, что больше всего может вас заинтересовать, и, уверяю, мне без труда удастся сделать это, поскольку по большей части я буду предоставлять слово самому По[535]. Выслушайте же его как можно более благосклонно.

Прежде всего я предложу вашему вниманию три рассказа, в которых показана достигшая крайних пределов способность к анализу и дедукции. Речь идет о «Двойном убийстве на улице Морг»[536], «Похищенном письме» и «Золотом жуке».

Вот первая из этих историй, и посмотрите, как Эдгар По подготавливает читателя к ее странному содержанию.

Приведя весьма любопытные наблюдения, с помощью которых автор доказывает, что человек, наделенный действительно сильным воображением, является, в сущности, всего лишь аналитиком, По выводит на сцену своего друга Огюста Дюпена. С ним автор проживал в Париже в отдаленном, безлюдном квартале Сен-Жерменского предместья. Он сообщает:

У моего друга был странный каприз (ибо каким еще словом назвать это?): любить ночь ради самой ночи. Она была его страстью <...> и сам я безропотно поддался этому чудачеству, как и другим, присущим моему другу, легко позволяя вовлекать себя во все его странности. Поскольку черное божество не могло находиться с нами постоянно, мы пытались найти ему замену. С первым лучом рассвета мы закрывали все тяжелые ставни нашей лачуги и зажигали пару источавших сильное благовоние свечей, дававших лишь очень слабый и тусклый свет. И вот в таком полумраке мы предавались мечтаниям, каждый своим, читали, писали или просто разговаривали до того времени, когда стенные часы возвещали нам о приходе темноты настоящей. Тогда мы, взявшись под руку, выходили на улицу, продолжая дневную беседу, и скитались допоздна, не разбирая направления, находя в беспорядочных огнях многолюдного города пищу для тех бесчисленных восторгов, каких не могло бы дать спокойное наблюдение.

При таких условиях я не мог не заметить и не восхититься особым аналитическим дарованием Дюпена, хотя широта мышления, свойственная моему другу, должна бы была меня к этому подготовить. <...>

В такие моменты он становился холодным и рассеянным, глаза его устремлялись в пустоту, а голос, — обычно он говорил звучным тенором, — срывался на фальцет...

И сразу же, еще не переходя к сюжету рассказа, По объясняет нам, каким удивительным образом выстраивал Дюпен свои удивительные умозаключения. Лишь немногим людям, утверждал он, ни разу в жизни не хотелось проследить за своими мыслями, чтобы понять, каким образом их собственный разум пришел к определенным заключениям. Часто это занятие оказывается очень интересным, и тот, кто приступает к нему впервые, удивляется непоследовательности своего мышления и тому, какое огромное на первый взгляд расстояние разделяет пункты отправления и прибытия.

Однажды ночью мы брели по одной длинной и грязной улице по соседству с Пале-Роялем. Каждый из нас был занят своими собственными мыслями или, по крайней мере, делал вид, так что за четверть часа мы не произнесли ни звука. Внезапно Дюпен обронил следующую фразу:

— Такому коротышке лучше бы играть в «Варьете».

— Совершенно верно, — машинально ответил я, в первый момент не осознав (настолько я углубился в себя) того странного обстоятельства, что слова, нарушившие мои размышления, полностью с ними совпали. Но через минуту я пришел в себя и страшно удивился.

— Дюпен, — сказал я абсолютно серьезно, — это выше моего разумения. Скажу без обиняков, я так изумлен, что едва мшу это скрыть. Как могло случиться, что вы отгадали ход моих мыслей. Я ведь в самом деле думал о... — Тут я остановился, желая убедиться, точно ли он прочитал мои мысли.

— О Шантийи? — закончил он. — Что же вы замолчали? Вы размышляли о том, что маленький рост мешает ему играть в этой трагедии.

Именно об этом я и думал. Шантийи, бывший сапожник с улицы Сен-Дени, воспылал страстью к театру и взялся за роль Ксеркса в трагедии Кребийона[537].

— Расскажите мне, ради бога, что это за метод (если таковой есть), с помощью которого вы смогли проникнуть в мои мысли?

Как видим, начало рассказа очень странное. Дальше между По и Дюпеном завязывается разговор, в течение которого последний, восстанавливая ход размышлений приятеля, выстраивает их цепь следующим образом: Шантийи, сапожник, Орион, доктор Николс, Эпикур, стереотомия, брусчатка, зеленщик.

Кажется, что эти понятия никак не связаны между собой, а между тем Дюпен, взяв последнее за исходную точку, легко восстанавливает их последовательность.

В самом деле, проходивший по улице зеленщик грубо толкнул По. Тот, покачнувшись, наступил на расшатавшийся камень тротуара, лодыжка подвернулась, и По в сердцах выругал скверную брусчатку. Подойдя к месту, где испытывали деревянную мостовую[538], По вспомнил про стереотомию[539], а уж это слово безошибочно подвело его к атомам, а затем и к теориям Эпикура[540]. Совсем недавно у По был разговор об этом предмете с Дюпеном, и тот сообщил ему, что последние космогонические открытия, сделанные доктором Николсом, подтверждают догадки греческого философа в этой области. Вспомнив об этом, По невольно поднял глаза к созвездию Ориона, сверкавшему на небе в полном блеске. Существует один латинский стих:

Perdidit antiquum litera prima sonum[541],

который относится к Ориону, первоначально бывшему Урионом. Именно его один из критиков недавно в насмешку употребил по отношению к Шантийи.

— Эти ассоциации, — заметил Дюпен, — я угадал по характеру улыбки, пробежавшей по вашим губам. Вы подумали об убийственной шутке в адрес бедного сапожника. До того момента вы шли сгорбившись, но тут я увидел, как вы выпрямляетесь. Уверен, что не иначе как тогда вы вспомнили о жалком росте Шантийи. Именно в этот момент я и прервал ваши размышления, заметив, что несчастному недоростку гораздо лучше было бы устроиться в театр «Варьете».

Что можно придумать остроумнее и новее, спрашиваю я вас, и куда сила наблюдательности могла завести столь одаренного человека, как Дюпен? Сейчас мы это увидим.

На улице Морг только что совершено ужасное преступление: пожилая мадам А’Эспане и ее дочь, снимавшие квартиру на пятом этаже, убиты около трех часов утра. Привлеченные дикими криками несколько свидетелей, а среди них были итальянец, англичанин, испанец и голландец, поспешили туда, взломали дверь и посреди страшного беспорядка обнаружили два трупа: одну женщину удавили, другой перерезали горло, причем на бритве еще не высохла кровь. Плотно закрытые окна и двери не давали возможности догадаться, каким образом скрылся убийца. Самые тщательные расследования полиции оказались тщетными, и, казалось, ничто не сможет навести на след преступника.

Это жуткое и таинственное дело очень заинтересовало Огюста Дюпена. Он понял, что для расследования подобного убийства нельзя пользоваться обычными средствами. Будучи знаком с префектом полиции, Дюпен смог получить разрешение на осмотр места преступления.

По сопровождал его во время этого обследования. Вместе с не отходившим от него жандармом Дюпен скрупулезно осмотрел улицу Морг, задний двор и фасад дома, в котором было совершено преступление. Потом поднялся в квартиру, где еще лежали окоченевшие трупы. Его расследование продолжалось до вечера, а потом, не сказав ни слова, Дюпен вернулся к себе. По пути он на несколько минут зашел в редакцию одной ежедневной газеты.

Всю ночь он молчал, и только к полудню следующего дня спросил у своего компаньона, не заметил ли тот на месте преступления чего-нибудь особенного.

Вот здесь и начали проявляться аналитические способности Дюпена.

— Я ожидаю, — заявил он, — одного человека, если и не преступника, то в какой-то мере соучастника зверской резни. Впрочем, в жестокости, с которой совершено преступление, он, возможно, не виновен. <...> Этого человека я ожидаю здесь, в этой комнате, с минуты на минуту. Если он придет, то с него нужно будет не спускать глаз. Вот пистолеты, и мы оба знаем, что с ними делать в случае необходимости.

Даю вам возможность самим догадаться, до какой степени был поражен По этими решительными словами. Тогда же Дюпен сообщил ему, что полиция сняла паркет, подняла потолок, простучала все стены, но так и не смогла объяснить, каким образом убийца вошел в комнату и вышел из нее. Дюпен же действовал по-другому, и теперь у него было собственное мнение на этот счет. В самом деле, тщательно исследуя каждый сантиметр спальни, а особенно то окно, которое должно было выпустить убийцу, Дюпен обнаружил пружинку. Плохо удерживаемая ржавым гвоздем, она была в состоянии распрямляться сама собой и блокировать окно, после того как его захлопывали снаружи. Возле этого окна проходила проволока громоотвода, и Дюпен перестал сомневаться, что именно ею во время бегства воспользовался убийца.