Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 75)
А на следующий день, в воскресенье 26 июня, «Сен-Мишель» вышел курсом на Булонь, предварительно высадив нашего друга Робера Годфруа, направлявшегося через Мальме, Стокгольм, Христианию, Тронхейм в Финмаркен, в Хаммерфест и до мыса Нордкап[517]. Четыре дня спустя, снова пройдя по Айдерскому каналу, мы прибыли в Дил и отдали якорь на Дюнном рейде.
Томас Пиркоп оказался на родине; он возвращался в лоно своей семьи в великолепном состоянии, с отличным отзывом, лишний раз удостоверявшим его высокие качества «Pilot for the North Sea».
He стоит и говорить, что Томас Пиркоп унес свой знаменитый рюкзак.
И что же? Этот невероятный, заключавший в себе целый мир рюкзак, куда, казалось, невозможно было всунуть еще хотя бы иголку, стал еще толще и тяжелее, когда Томас Пиркоп покидал «Сен-Мишель». В него дополнительно вошли четыре бутылки отборного вина, столько же бутылок ликера и еще много разного съестного, переданного нами для миссис Пиркоп, уже два года прикованной к постели тяжелой болезнью, оставлявшей мало надежд на выздоровление.
Меня несколько шокировала зависимость миссис Пиркоп от всевозможных подкрепляющих средств. Может быть, дары, привезенные ее идеальным супругом, пойдут ей на пользу? Однако не стану утверждать, что они не ошибутся адресом, укрепляя без особой необходимости
Оставалось договориться относительно платы за лоцманскую проводку в течение месяца по Северному морю, и это обсуждение прошло без осложнений.
Счет вырос до солидной цифры, и мы ее удовлетворили. Томас Пиркоп поднялся на борт «Сен-Мишеля» на какие-то полчаса, запросив за это полфунта, но в результате провел с нами двадцать семь дней, заработав тридцать фунтов.
Эти деньги в поблескивающих луидорах[518] мы выложили на обеденном столе, дополнив их для точности английской мелочью.
Глаза Томаса Пиркопа метали молнии. Засунув наличность в огромный кошелек, он даже не поблагодарил нас.
В этот момент мы спустили на воду маленькую шлюпку. Джентльмен занял в ней место и направился к дилскому пирсу, к которому наша яхта подошла ближе, чем на полкабельтова.
Как раз в этот момент моего брата разыскал испуганный юнга:
— Хозяин!
— Боже правый! Что случилось?
— Хозяин, он засунул в свой мешок здоровенный кусок нашего мыла!
— О чем ты говоришь, юнга? Ты начисто лишен всякой деликатности! — шутливо ответил брат. — Да возможно ли, чтобы это сделал такой уважаемый человек, как Томас Пиркоп?
— Нет-нет! — закричал я. — Не упрекайте его! Смотрите, шлюпка возвращается. Томас Пиркоп хочет вернуть нам этот кусок.
В самом деле, шлюпка развернулась, и джентльмен, встав во весь рост на корме, подавал нам рукой какие-то знаки. Подойдя к наружному трапу, шлюпка остановилась, и Томас Пиркоп собирался уже заговорить со мной, когда я опередил его:
— Друг мой, не стоило труда возвращаться из-за такого пустячка!
— Пустячка! — вкрадчивым тоном возразил Томас Пиркоп по-английски. — Но, месье, вы рассчитали фунт по цене в двадцать пять франков и двадцать пять сантимов.
— Разумеется, — подтвердил я, сбитый с толку этими неожиданными словами. — А разве не таков сегодняшний курс?
— Нет, месье, — ответил джентльмен. — Фунт стоит сейчас двадцать пять франков и двадцать шесть сантимов, а следовательно, вы должны мне три пенса.
— Три пенса! Шесть су! Держите их, бравый Пиркоп, теперь мы в расчете. Не так ли?
— All right[519], господа.
— All right!
ЭДГАР ПО И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
I
Представляю вам, дорогие читатели, прославленного американского писателя. Вам, несомненно, уже знакомо его имя, во всяком случае оно на слуху у многих. Гораздо меньше известно о его сочинениях. Позвольте же мне рассказать об этом человеке и его творениях. И то и другое занимает важное место в истории фантастической литературы, потому что По создал этот особый жанр самостоятельно, не вдохновляясь ничьим примером, и — как мне кажется — унес его секрет с собой. Эдгара По можно было бы назвать
Сразу же скажу, что один французский критик, г-н Шарль Бодлер[520], написал к своим переводам рассказов По предисловие не менее причудливое, чем сами творения американского писателя. Видимо, это предисловие требует, в свою очередь, некоторых дополнительных комментариев. Как бы то ни было, в литературном мире о нем заговорили. Литераторы с полным основанием стали утверждать, что г-н Шарль Бодлер достоин по-своему интерпретировать американского автора. А для только рождающихся произведений французского писателя я не пожелал бы другого критика, чем новый Эдгар По. Скажу еще, что два этих творца словно созданы для того, чтобы полностью понимать друг друга. Великолепны также и переводы г-на Бодлера, и для этой статьи я позаимствовал пространные отрывки из них.
Не буду пытаться объяснять вам, как появились эти непостижимые, неуловимые, невозможные плоды воображения, порой доводившего самого По до исступления. Лучше давайте шаг за шагом проследим за движением его творческой мысли. Я перескажу самые интересные рассказы писателя, часто прибегая для большей убедительности к цитированию. Я покажу, как он творил, на какое чувствительное место в душах людей воздействовал, чтобы добиться такого удивительного эффекта.
Эдгар По родился в 1813 году в Балтиморе[521], на просторах Америки, среди самой расчетливой нации в мире. Предки его когда-то занимали высокое положение, но постепенно род пришел в упадок. Дед писателя отличился в Войне за независимость, дослужившись до поста генерального квартирмейстера у Лафайета[522], отец же был жалким актеришкой и умер в крайней нищете.
Некий господин Аллан, балтиморский негоциант[523], усыновил молодого Эдгара[524] и отправил его в путешествие по Англии, Ирландии и Шотландии[525]. В Париж Эдгар По, кажется, не заезжал, хотя в одном из своих рассказов описывает (не слишком точно) некоторые парижские улицы.
Вернувшись в 1822 году в Ричмонд, Эдгар продолжил свое образование; у него обнаружились редкостные способности к физике и математике. Однако за беспутный образ жизни его исключили из Шарлотсвиллского университета, а потом изгнали из приемной семьи. Тогда он отправился в Грецию[526], где шла война[527], развязанная, кажется, только ля того, чтобы еще больше возвеличить лорда Байрона[528]. Заметим между прочим, что По был великолепным пловцом, как и английский поэт, но никакого вывода из этого сравнения делать не будем.
Из Греции Эдгар По попал в Россию. Он добрался до Санкт-Петербурга, где влип в какие-то неприятности, подробности которых нам неизвестны, после чего вернулся в Америку и поступил в военную школу[529]. Его не терпящий дисциплины темперамент стал причиной быстрого исключения оттуда. И тогда он в полной мере познал нищету — американскую нищету, самую ужасную на свете. Чтобы хоть как-то раздобыть средства к существованию, По занялся литературой, и ему посчастливилось получить две награды, учрежденные журналом «Ревю»: за лучшую сказку и за лучшее стихотворение. В конце концов По стал главным редактором «Южного литературного вестника» и сделал журнал процветающим. Успех принес ему относительный достаток, и писатель женился на своей двоюродной сестре Вирджинии Клемм[530].
Спустя десять лет он поссорился с владельцем журнала. Надо сказать, что незадачливый По часто искал вдохновения в водочных парах и что здоровье его постепенно ухудшалось. Не будем останавливаться на эпизодах нищеты, борьбы, успехов и отчаяния творца, которого поддерживала его бедная жена и в особенности — теща, любившая писателя до самой его могилы как родного сына. Скажем только, что б октября 1849 года, после длительной попойки в одной из балтиморских таверн, его обнаружили на проезжей дороге. Несчастный еще дышал, его доставили в больницу[531], но приступ белой горячки, delirium tremens, сделал свое, и наутро писатель умер, дожив всего до тридцати шести лет[532].
Такова жизнь человека. Обратимся же теперь к его произведениям. Оставлю в стороне журналиста, философа и критика, ибо меня интересует писатель. В самом деле, именно в рассказе, в истории, в романе ярче всего проявляется необычность гения Эдгара По.
Иногда его можно сравнить с двумя другими авторами: англичанкой Анной Радклиф[533] и немцем Эрнстом Теодором Амадеем Гофманом[534]. Однако Анна Радклиф разрабатывала жанр ужаса, всегда объясняемого самым естественным стечением обстоятельств. Гофман же писал чистую фантастику, и рационально объяснить ее нельзя. У По всё не так. Его персонажи хотя и крайне редко, но могли бы существовать в реальности, они в высшей степени человечны, однако при этом наделены крайней чувствительностью, необыкновенно нервны, они предстают перед нами личностями исключительными, если так можно выразиться, наэлектризованными, словно бы вынужденными всегда дышать воздухом, перенасыщенным кислородом, и вся их жизнь есть не что иное, как яркое горение. Если герои По и не сумасшедшие изначально, то совершенно очевидно, что они должны прийти к помешательству, ибо злоупотребляют своим мозгом так же, как другие — крепкими напитками. Они доводят до предела свои способности рассуждать и делать выводы; это самые глубокие аналитики, каких только можно вообразить: отталкиваясь от самого незначительного факта, они добираются до абсолютной истины.