Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 164)
Я попросил у него фотографию; Верн оставил на ней автограф, начертав псевдоним той самой «кооперативной ассоциации», которая, как сказал бы мой туринский друг, придумала все эти книги. Жена писателя заметила, что супруг забыл поставить дату, и тогда я обратился к ней, чтобы эту дату поставила она сама и таким образом я получил бы и ее автограф. Она улыбнулась, не понимая, чего я хочу. Но в конце концов, продолжая улыбаться, написала дату. Потом мы все вместе вышли из дома, и с этого момента Жюль Верн стал обычным городским советником Амьена. Показав мне расположенный по соседству с его домом цирк — муниципальную собственность, — служащий также местом проведения собраний и народных праздников, он много поведал о строительных работах, школах, городской демографии, пересыпая свой рассказ вопросами об управлении итальянскими городами, и мне показалось, что ему доставляет удовольствие мысль о том, что он говорит с находящимся на отдыхе городским советником Турина. Я, конечно, опасался признаться ему, что отдых этот у меня пожизненный. Мы направились к центру города. Было воскресенье, и мы встречали множество людей. Госпожа Верн время от времени отставала, чтобы перекинуться парой фраз со знакомыми, проявлявшими к ней должное уважение и удивлявшимися тому, что видят ее вне дома в столь необычное время. Она смеялась с жизнерадостностью, присущей воспитаннице монастырской школы, отпущенной на каникулы по чрезвычайным обстоятельствам. Потом мадам трусцой догоняла нас. Оказавшись со мной на небольшом отдалении от мужа, она скороговоркой повторяла свое недавнее наставление и рассказывала о редких душевных достоинствах мужа, напирая на это, словно я сомневался в них и никак не хотел согласиться:
— Знали бы вы, как добр и великодушен Жюль Верн!
— Знаю, — ответил я, — и вижу, что это известно всем.
В самом деле, сколько бы взрослых и детей, притом различного социального положения, мы ни встречали, все с уважением и крайним почтением здоровались с моим спутником, хотя, возможно, среди встречных попадались и избиратели, которые, кланяясь Верну, приветствовали в его лице не писателя, а городского советника.
Мы пошли к зданию мэрии, потому что кафедральный собор уже видели, а в мэрии Верн повел нас в художественную галерею, где господин советник обратил мое внимание на сомнительную цитату из Данте[945], нацарапанную на краешке великолепной современной картины, после чего повел посмотреть на зал заседаний муниципального совета. Верн рассказывал нам историю здания с многочисленными административными и политическими подробностями. В конце концов, когда мы вышли на улицу, супруги почти в один голос сказали с оттенком надежды на удовлетворение своего любопытства:
— Теперь стоило бы посетить ваше благословенное кафе.
И мы отправились его разыскивать.
Когда я остановился посреди улицы, бормоча «Вот оно...», они удивленно переглянулись.
— Но это же первое кафе, какое мы вам назвали! — сказали они. — Видите, мы просто запутались в топографии.
— Ладно, мы его нашли, и задачка решена.
— Теперь надо отпраздновать находку, — добавил Верн и предложил зайти в кафе и выпить пива.
Сам он выпил всего лишь глоток, зато госпожа Верн осушила целый бокал, отпуская при этом шуточки с прямо-таки девичьей жизнерадостностью.
— Знаете, — призналась она мне, — мы уже четыре или пять лет не были в кафе... Здешние дамы не привыкли ходить по кафе. Это посещение — событие для меня...
Она сидела перед большим окном, выходящим на улицу, и все прохожие узнавали ее, делали удивленные лица и приподнимали шляпы. Госпожа Верн от души над этим смеялась и сообщала мужу:
— Прошел тот-то и тот-то.
Верн сам, казалось, радовался девической веселости жены, хотя с его уст по-прежнему не сорвалось ни одной шутки, а на лице не проявилось ни грамма веселости, кроме короткой благожелательной улыбки, ни малейшего признака той свежей комической ноты, столь часто встречающейся в его книгах. Но как замечательно проявилась его душа в безыскусной деликатности, которая мелькала и в глазах, и в голосе, в молчаливой, но, как мне показалось, вдумчивой благосклонности. Я глядел на эту пару, и мне казалось, как бывает порой со всеми, что я переживаю ситуацию, уже однажды случившуюся в прошлом. Это было настолько живое заблуждение, что я даже пришел в изумление. Я представлял, что я уже когда-то был в Амьене, приходил с Жюлем Верном и его женой в это кафе, что лично знаком с супругами уже много лет и долго-долго жил в их спокойном доме, в их милом и приятном обществе, будучи их давнишним другом, которому нечего уже познавать в их душе и личной жизни.
И я признался в этом на крытой платформе железнодорожного вокзала, куда они любезно проводили нас. Я сказал, что оставляю здесь свою душу и навсегда сохраню в сердце воспоминания об этом дне. И, конечно, мои слова были искренними, потому что добрые, улыбающиеся глаза моих спутников внезапно увлажнились; а потом и я, и мои сыновья ощутили в объятиях писателя всё то, что вложили в свои. Дорогой образ супружеской четы стоял перед нами до тех пор, пока нас не вырвали из прекрасного сна огни и гул парижского Северного вокзала.
В ГОСТЯХ У ЖЮЛЯ ВЕРНА
Месье и мадам Жюль Верн, сопровождаемые мистером Р. Шерардом, парижским журналистом, стояли на платформе и ожидали нашего прибытия.
Увидев их, я почувствовала то, что не могла бы испытать ни одна женщина в подобных обстоятельствах. Не знаю, испачкалось ли мое лицо в дороге, была ли в порядке прическа. Я с сожалением подумала, что если бы ехала на американском поезде, то смогла бы привести себя в порядок en route[946], так что, выйдя в Амьене и оказавшись лицом к лицу со знаменитым писателем и его очаровательной женой, выглядела бы как женщина и была бы такой же опрятной, как если бы принимала их у себя дома.
Но для сожалений времени было мало. Они подошли ко мне, и в ту же секунду я забыла о своем растрепанном виде, настолько теплым оказалось их приветствие. Красивые глаза Жюля Верна широко открылись — в них читались интерес и доброта, а мадам Верн встретила меня словно дорогую подругу. Не было чопорных формальностей, способных остудить доброту сердец; радушие проявилось с очаровательной любезностью, так что, прежде чем я провела достаточно времени в их обществе, они уже завоевали мое бесконечное уважение и привязанность.
Господин Верн направился к ожидавшим нашего прибытия экипажам, а мадам Верн шла рядом со мной, с улыбкой оглядывая меня с ног до головы, что на языке глаз, обычном языке всего животного мира, почти одинаковом для человека и зверя, означает: «Я рада встретить вас и очень сожалею, что нам не удастся поболтать». Мистер Верн элегантно помог своей супруге и мне забраться в двухместную карету, тогда как сам сел вместе с еще двумя джентльменами в другой экипаж. Оказавшись наедине с мадам Верн, я почувствовала себя крайне неловко, поскольку не могла говорить с нею.
Ее знание английского ограничивалось словом «Нет», а мое знание французского — словом «Oui»[947], и наше общение свелось к нескольким извиняющимся дружелюбным улыбкам, прерывавшимся редкими пожатиями рук. Мадам Верн — несомненно, весьма очаровательная женщина, и даже в столь неловком положении она делала все возможное, чтобы изменить его к лучшему.
Время шло к вечеру. Пока мы ехали по улицам Амьена, я с удивлением любовалась огнями больших магазинов, прелестным парком и многочисленными кормилицами, толкавшими перед собой детские коляски.
Когда наша карета остановилась, я вышла первой и подала руку мадам Верн. Мы оказались на широком, ровном тротуаре перед высокой каменной оградой, за которой я заметила остроконечные очертания дома.
Мистер Верн немного отстал от нас. Он поспешил к месту, где мы стояли, и открыл дверь в каменной стене. Войдя в нее, я оказалась в маленьком мощеном дворике, по всему периметру окруженном оградой и стенами дома.
Подскочила поприветствовать нас крупная черная косматая собака. Она прыгнула на меня, ее добрые глаза светились переизбытком чувств, и я, хотя люблю собак и оценила столь нежный прием, испытывала некоторые опасения, что столь чрезмерная демонстрация дружеского расположения может унизить мое достоинство, повергнув на землю на самом пороге дома знаменитого француза.
Мистер Верн, очевидно, понял мое состояние, отдал собаке короткую команду, и та, жалко опустив хвост, отправилась в одиночестве обдумывать свое поведение.
Мы поднялись по мраморным ступеням к вымощенной черепицей оранжерее, щедро уставленной различными растениями, что, однако, не создавало ощущения загроможденности, поскольку можно было разглядеть и оценить красоту каждого цветка. Мадам Верн провела нас в большую гостиную, темноватую в ранних сумерках зимнего вечера. Она сама подбросила вязанку сухих дров в широкий камин.
Тем временем мистер Верн поспешил освободить нас от верхней одежды. Не успел он это сделать, как в очаге уже с треском разгорелось пламя, отбрасывавшее мягкий, теплый свет в темную комнату. Мадам Верн подвела меня к креслу, стоявшему возле самого камина, а когда я села, заняла место в кресле напротив. Отогревшись, я спокойно осмотрелась.
Комната оказалась просторной, с обитыми драпировкой стенами, увешанными картинами, и мягким бархатным ковром; левую половину ее еще можно было разглядеть, но там, где начинался деревянный полированный пол, сгущалась темнота. На каминной полочке, как раз над головой мадам Верн, я заметила небольшие бронзовые статуэтки; когда языки пламени, жадно лизавшего сухое дерево, поднялись выше, я смогла разглядеть еще одну статуэтку в углу. Все кресла были искусно обиты очень дорогим парчовым шелком. Они стояли полукругом перед камином, расступаясь только перед маленьким столиком, на котором размещались несколько высоких серебряных подсвечников.