Жюль Верн – Маяк на далеком острове; Болид; Малые и неоконченные произведения; Драматические произведения (страница 162)
Возьмем, к примеру, «Наутилус». Если посмотреть на него внимательно, то это подводный механизм, в котором нет ничего чрезвычайного, неизвестного современной науке. Он погружается или всплывает в соответствии с реальными, хорошо изученными процессами; детали управления кораблем и его движитель полностью рациональны и понятны. Даже его движущая сила не составляет секрета. Единственное, в чем я допустил вымысел, — в применении этой силы, но здесь я преднамеренно оставил пробел, чтобы читатель мог сделать свое собственное заключение: эдакий простой технический пропуск, заполняемый, как говорится, каждым натренированным и достаточно практическим умом.
Создания мистера Уэллса относятся бесспорно к довольно далекому от наших дней времени и уровню научных познаний; этим я не хочу сказать, что они выходят за рамки возможного. Он выдумывает не только сами машины, но и материалы, из которых они изготовлены. Возьмите, например, роман «Первые люди на Луне»[934]. Вы помните, что здесь автор ввел абсолютно новое антигравитационное вещество, но мы не находим никаких намеков ни на способ его изготовления, ни на фактический химический состав. Более того, уровень современной науки не позволяет сейчас предсказать метод, каким такое вещество может быть получено. Равным образом и в «Войне миров»[935], романе, которым я бесконечно восхищаюсь, до конца остается неясным, что за существа эти марсиане, как они получают чудесный тепловой луч, используя его для нанесения столь ужасного опустошения в рядах противника.
Напоминаю, — продолжал мистер Верн, — высказав все это, я не хочу пренебрежительно отнестись к методам господина Уэллса. Напротив, я очень высоко ценю его одаренный богатым воображением гений. Я только противопоставляю наши стили и выделяю фундаментальное различие, между ними существующее; и хочу, чтобы вы ясно поняли, что я не высказываю каких-либо суждений о преимуществах одного или другого. Ну а теперь, — добавил он, поднимаясь, — я вижу, что начинаю утомлять вас. Время за беседой проходит так быстро, и мы, знаете ли, проговорили больше часа.
Я заверил мистера Верна, что должно бы пройти много таких часов, прежде чем почувствуешь усталость в его присутствии, но уважение к его времени заставляет меня скрепя сердце закончить визит.
С очаровательной старомодной любезностью хозяин и мадам Верн дали понять, что проводят меня до выхода. Выйдя на солнечную улицу, я в последний раз бросил взгляд на знаменитого писателя: доброжелательный седовласый мужчина стоял в дверях прихожей. Его живой голос — «Аи revoir»[936] — догнал меня на мощеной улице и долго еще приятным отзвуком отдавался в ушах, хотя Амьен давно остался позади мчащегося в Дьеп[937] экспресса.
ПОСЕЩЕНИЕ ЖЮЛЯ ВЕРНА
Мы[938] поехали разыскивать Верна в Амьене, маленьком городке в двух с половиной часах езды по железной дороге от Парижа; писатель живет там постоянно в течение всего года. Письмо, отправленное моим хорошим другом Капони, вселило в меня уверенность, что прием будет более чем любезным, и это подогревало мое давнишнее желание, а также желание двух моих дорогих мальчишек, ехавших со мной, лично встретиться со знаменитым и любимым автором «Необыкновенных путешествий», известного нам только по его книгам: у нас даже не было фотографии Верна. По дороге мы говорили о странном стечении обстоятельств, когда здравствующий французский писатель, да еще такой знаменитый, почти не дает информации о себе и о своем образе жизни, тогда как почти все другие авторы постоянно оповещают общество о себе в деталях подробных и даже интимных, как если бы речь шла о королях или императорах. Тайна, окружающая Жюля Верна, подогревала наше любопытство.
Мы постучали в дверь маленького особняка, стоявшего у входа на пустынную улицу в богатом квартале города, казавшемся, однако, безлюдным. Дверь открыла служанка, которая повела нас через маленький сад в приемную на первом этаже, залитую солнечным светом; и сразу же навстречу нам вышел улыбающийся Жюль Верн.
Если бы мы встретились с ним на улице, то, не зная его, я бы принялся гадать о роде его занятий. Я бы признал в нем отставного генерала, преподавателя физики или математики, министерского столоначальника, но ни в коем случае не художника. Он вовсе не выглядел на восемьдесят лет, а именно к этому рубежу он уже приближался[939]; манерой держаться он несколько напоминал Джузеппе Верди[940]: серьезное добродушное лицо, никакой артистической живости во взгляде и разговоре, простейшие манеры, печать предельной откровенности в малейшем проявлении чувств и мыслей. Язык, жесты, манера одеваться человека, для которого нисколько не важно первое впечатление о нем, — все это, помимо удовольствия просто видеть его, привело меня в изумление. Несмотря на добрый взгляд и обходительность в обращении, я не находил ничего общего между стоявшим передо мной Верном и той личностью, которую создал в своем воображении. Мне пришли на память слова, в шутку брошенные одним из моих туринских друзей: «Вы едете поглядеть на Жюля Верна? Но ведь никакого Жюля Верна не существует! Разве вы не знаете, что “Необыкновенные путешествия” сочиняет группа авторов, взявших коллективный псевдоним?» Мое изумление возросло, когда писатель, вынужденный рассказывать о своих произведениях, делал это как-то рассеянно, как будто говорил о чужих вещах или, лучше сказать, о вещах, в которых не было никакой его личной заслуги, словно речь шла о коллекции почтовых марок или монет, уже давно приобретенных им, словно он делал это из необходимости чем-нибудь заняться, а не из страсти к искусству. Не раз он пытался увести разговор от собственной персоны, вежливо переводя его на кого-нибудь другого. Когда же это не удавалось, он ловко переключался на двух молодых гостей. Однако в конце концов прямой вопрос вынудил его рассказать о том, как зарождается у него замысел романов, как он пишет, и сделал это Верн немногословно, очень просто и до удивительного ясно.
Вопреки моим предположениям он не придумывает сначала характеры героев и события нового романа, а позже изучает место действия в одной или нескольких странах. Напротив, он прежде всего знакомится с историей и географией тех или иных стран, даже не пытаясь что-либо сочинить, до тех пор, пока не опишет их полностью и подробно. Личности, главные события и эпизоды романа постепенно зарождаются в его голове во время чтения, являющегося самоценным занятием, а не простым источником полезной информации для книги. Самые разнообразные сведения по физике, химии, астрономии и естественной истории обильно насыщают его романы; ему не надо годами отыскивать эти данные в научных трудах. Подобного рода издания были его любимыми книгами с ранних лет, и весь собранный им материал он хранит в своей памяти или собирает в огромной картотеке, постоянно пополняемой в ходе чтения книг, журналов и газет. Он игнорирует всё, что не связано с путешествиями, открытиями, природными явлениями, необычайными происшествиями или личностями либо не может каким-нибудь образом быть использовано в его будущих книгах.
В отношении выбора стран, которые становятся местом действия его романов, Верн руководствуется одной идеей, и мне самому никогда бы не удалось угадать ее. Его замысел состоит в описании всего земного шара, и писатель перебирается из одного региона в другой в некоем заранее предопределенном порядке, не пересекая своих прежних маршрутов, кроме как в случае крайней необходимости, и при этом так быстро, как только возможно. Таким вот образом он «объехал» уже многие материки и, учитывая количество его романов, способен воплотить свой план до конца. «Хватит ли мне времени на это?» — улыбаясь, спрашивает он. Верн надеется, что хватит, если он сумеет не потерять ни одного дня. Он регулярно пишет по два романа в год, но издателю передает только один, чтобы книги не появлялись слишком быстро, одна за другой. Тем самым всегда сохраняется некоторый запас, и готовые романы ждут своей очереди. По вечерам он ложится спать в восемь часов. В четыре утра уже пробуждается и работает до девяти. Таков его образ жизни, если только Верн не отправляется в путешествие. Писатель надеется точно так же распределять свое время как можно дольше. «Мне надо работать, — добавил он. — Работа стала для меня жизненно необходимой функцией. Когда я не работаю, мне кажется, что я перестаю жить».
Именно в этот момент нас приятно удивило появление госпожи Верн. Представьте себе корону красивых седых волос над круглым, свежего оттенка лицом, большие светлые, постоянно смеющиеся глаза, девический рот, полный доброты и нежности, — и вы получите набросок ее портрета. К простоте манер мужа добавьте живость и грацию, к его чистосердечию — некоторую наивность языка и души, заставляющие предположить, что волосы могут быть припудрены, а легкие знаки, оставленные временем на еще цветущем лице, сделаны, чтобы обмануть мир, кисточкой художника-миниатюриста, — и портрет будет полным. Она заговорила об Италии, вспоминая роскошный прием, совершенно особенным образом устроенный ее супругу в Венеции.
— Знаете, — сказала госпожа Верн, — они иллюминировали фасад гостиницы и написали имя мужа огоньками.