Жюль Сюпервьель – Похититель детей (страница 16)

Полковник слышал, как девочка шевелится в кровати. Ему хотелось взять лассо, подвесить его к стене и связать Марсель ноги. Однако он тут же прогнал эту унизительную мысль. Уткнувшись губами в подушку, он тихо застонал. Дожить до такого возраста и настолько сильно бояться самого себя и своего мужского начала!

Бигуа зажег свет. В темноте невыносимо.

Марсель между тем, в красивой сорочке, пропитанной легким запахом платяного шкафа и предвкушением удовольствия, сидела на кровати. Густой ночной сумрак поглотил белизну простыней, и Марсель, словно чтобы рассеять его, иногда покашливала, притом не без кокетства.

Шорохи за стенкой, казалось, намекали на то, что полковник, как безумный, сейчас ворвется сюда. Воображение рисовало девочке, как он жжет какие-то таинственные травы или зорко всматривается в кофейную гущу, гадая о судьбе. Наверняка он принимает наркотики, думала она. И представляла, как Бигуа впрыскивает себе в вену дурманящую жидкость, а потом бросается к ней на кровать, словно жаркий факел.

Полковник снова лег. Пытаясь оградиться от звуков из соседней комнаты, он заткнул уши и больно впился ногтями себе в бока. Тишина изливалась с неба мощным каскадом и свободно струилась по всем пределам земли.

Бигуа чувствовал, что теряет выдержку и самообладание, как при глубокой ране.

Он долго кусал подушку, а потом вдруг вскочил, охваченный ужасом, вышел босиком в коридор и поспешил в гостиную, где возле жаровни спал Нарсисо — на узком матрасе, подложив под голову руку. Филемон Бигуа разбудил его.

— Пойдем ко мне в комнату, — сказал полковник. — Нездоровится что-то. Не хочу оставаться один. Положим там твой матрас.

Нарсисо заметил, что смоляные волосы полковника будто выбелены инеем.

Спустя час Бигуа начали седеть с немыслимой быстротой. Проходя мимо зеркала, полковник увидел, что они блестят сильнее обычного, но не осознал, что стремительно седеет.

Полосатый матрас Нарсисо кряхтел и вздыхал. Жесткий и неповоротливый, он встал колом посреди длинного коридора. Шерсть внутри сбилась, матрас никак не расправлялся и громко охал. Нарсисо хотел было взвалить его себе на спину и нести в комнату полковника, но Бигуа настоял, что поможет ему. Матрас выскальзывал из рук, и приходилось сжимать его так сильно, что пальцы ныли от боли. Обоим казалось, фаланги вот-вот отломятся.

Полковник дал Нарсисо понять, что нужно проделать все как можно тише. Впереди обогреватель, протиснуться мимо которого — задача непростая, а потом надо бесшумно прокрасться перед комнатой Марсель. Однако девочка услышала, как матрас скребет по двери.

— Кто там? Вам плохо? — взволнованно спросила она.

Нарсисо посмотрел на полковника. Тот сделал ему знак молчать.

Снова пришла тишина, шаткая и неуверенная, вопрос Марсель так и остался без ответа. Девочка встала и сквозь замочную скважину разглядела в коридоре двоих мужчин с матрасом на плечах. Потом, разочарованная, свернулась калачиком в кровати и заснула. Этот человек непостижим.

Полковник уложил Нарсисо в своей комнате прямо напротив двери. Помог ему расправить постель, осведомился, не нужно ли еще одно одеяло, и накрыл своим пончо.

Проснувшись рано утром, он сказал Нарсисо:

— Вечером снова придешь сюда ночевать. Положишь матрас у двери. Мне может понадобиться твоя помощь.

Принятые меры успокоили полковника. Он пошел в ванную приводить себя в порядок. И увидел в зеркале, что за одну ночь полностью поседел.

Как показаться на глаза домашним с этой вопиющей сединой? Зачем он выбелил себе волосы, выставив напоказ боль, которую следовало запрятать поглубже, в самый темный угол души?

Все утро полковник не выходил из комнаты, потом наконец спустился к завтраку, надев свой котелок. Никто словно бы не обратил внимания на перемену, которая произошла в нем за ночь. Все уже привыкли к шляпе. Бигуа злило сидеть за столом как ни в чем не бывало, скрывать давившую на него тяжесть, и внезапно он снял котелок — так просто и безыскусно, что стало жутко, — и молча бросил его на ковер. И до конца завтрака не поднимал глаз.

Его лицо было до того благородно и исполнено страдания, что озадаченные дети не осмелились произнести ни слова.

Как только Бигуа перестал утаивать свою муку, к нему пришел покой. Однако еще не все в доме видели его новый облик. Полковнику предстояло показаться в прихожей перед слугами, а потом в гостиной и в комнате жены.

Деспозория была поражена, однако не подала виду, что заметила в муже необычную перемену. Склонившись над ней, Бигуа поцеловал Деспозорию сквозь завесу обжигающих слез, не понимая, чьи они — его ли собственные, или жены, или судьбы.

Полковник уже не интересовал Марсель так живо, и она дни напролет проводила с Антуаном, которому теперь было одиннадцать лет. Сделав уроки, мальчик спешил в малую гостиную и до самого обеда играл там с Марсель.

Антуану нравилось приклеивать к подбородку курчавую бороду, с ней он казался себе совсем взрослым.

Марсель была в восторге, вглядываясь в это странное лицо, на котором детство столь резко оттенялось чертами взрослого мужчины. Контраст и дисгармония были очаровательны, иллюзия пленяла. Жесткая борода стремилась восторжествовать над нежными детскими щеками. И даже завладеть душой мальчика. По сути, она уже проложила туда путь — разве теперь можно повернуть вспять? Марсель растерянно смотрела на это лицо и ничего не понимала, словно читая фразу, которую сложили наугад из разрозненных и перетасованных в шляпе слов. Ей нравился этот удивленный изгиб губ, окаймленных бородой. Глаза мальчика казались еще более чистыми и ясными, чем прежде! А когда Антуан опускал ресницы, пронзительное сияние юности, мечтательной и трепещущей, становилось еще ярче и лазурнее, чем лазурь его глаз. Интересно, скоро ли его нос, дышащий пока так мягко и тихо, обретет деловое чутье?

Стоило лишь Антуану показаться в гостиной, Марсель тут же забывала обо всем. Но Бигуа не ревновал к мальчику, его сердце всегда было распахнуто для Антуана с этой выдуманной курчавой бородой. В просторном доме с духом дальних стран всякой любви жилось привольно — любви братской и дружеской, сыновней, и отеческой, и пылкой, как у влюбленных, — в гостеприимной квартире с плотно закрытыми ставнями места было вдоволь. Как-то раз Антуан, набегавшись в Булонскому лесу, заснул после утренней прогулки в кресле гостиной. С приклеенной бородой. В том же кресле рядом с ним примостилась Марсель. Полковник, теперь совсем седой, увидел, что во сне мальчик держит ее за руку. Он подходит и разнимает их ладони. Марсель с недоумением смотрит на него.

— Почему вы сделали это? — шепотом спрашивает она.

— Потому что я люблю вас обоих, — говорит Бигуа. Он сам пока не понял, что именно хочет сказать. Но спустя мгновенье осознал: «Вспомнился Жозеф».

Полковника удивил его собственный непроизвольный жест. Ведь он даже не подозревал, что может ревновать к Антуану.

Сидя в гостиной напротив Марсель, Бигуа обвел взглядом ее хрупкую фигурку.

«Платье как-то странно топорщится на талии. Плохо сшито? Нет, дело вовсе не в платье! Дело в Жозефе! Вот он, здесь! Но Марсель ведь еще ребенок, ей даже нет восемнадцати! Да и Жозеф в ту пору едва достиг совершеннолетия. Какой ужас! Кромешный ужас. Врачи, спешите на помощь! Однако не суетитесь. Вот, значит, каковы теперь девочки — они перестали быть девочками? Уважаемые врачи, сделайте все необходимое, не подведите. Вмешиваться в вашу работу я не стану».

Полковник встревожен не на шутку. Он встает, закрывает дверь в комнату жены и уходит в молчание — сгущенное, шквальное, напористое, — в его голове проносится вихрь слов, которые подгоняют и пришпоривают друг друга. Прежде чем выйти из гостиной, Бигуа снова бросает взгляд на живот Марсель.

От девочки не ускользнуло, что полковник разглядывает ее, и, по-прежнему сидя рядом с Антуаном, она разрыдалась.

«Итак, Марсель беременна, — размышлял Бигуа у себя в комнате. — Подумать только, а я не решался даже задержать на ней взгляд, словно боялся на расстоянии зачать ребенка! Вот ведь как вышло — в ней развивается новая жизнь, Марсель носит ее в себе из комнаты в комнату и по улицам Парижа, останавливаясь перед витринами магазинов, а потом продолжая свой путь!»

В доме полковника родится ребенок. Но, как видите, Филемон Бигуа ничуть не рад этому.

Куда он направляется? Обратно в малую гостиную. Открывает дверь и, глядя на Марсель с жалостью, ужасом и отцовским чувством, столь сильными в нем сейчас, как и любовь к девочке садится напротив — с прямой, как жердь, спиной, неподвижный и безмолвный, точно египетские пирамиды. Марсель встает с кресла и уже готова уйти.

Полковник обнимает ее — очень крепко. Голова девочки утыкается ему в плечо, и он касается подбородком затылка Марсель. Как странно! Она не возьмет в толк, почему Бигуа вдруг обнял ее. Чтобы утешить? Дитя в животе как будто встрепенулось. Может быть, на самом деле встрепенулось. Полковник целует ее в губы, соленые от слез, — долгим, неистовым, бесконечно нежным поцелуем. И тут же отстраняется. Неужели для этого нужно было ждать, пока под платьем Марсель не начнет теплиться новая жизнь, семя которой посеяно другим?

На следующий день, сидя в гостиной, он подумал: «Маленькая глупышка! Но я люблю ее именно такую. Настоящую, непосредственную и далекую. Теперь можно смотреть на нее без страха».