Жужу В. Кинд – Люпинки (страница 2)

– Вот сказки, – усмехнулась я. – Бабочки вообще-то не кусаются, тетя Этель.

– Это еще почему?

– Ну, – я задумалась. Так-то я понятия не имела кусаются бабочки на самом деле или нет, – Они же слишком красивые для того, чтобы кусаться.

– Запомни, Жужу, больнее всего кусается все самое красивое, – строго проговорила тетя Этель. – Красота неприкосновенна и когда кто-то на нее посягнет, она сделает все, чтобы защититься.

Уже тогда я прекрасно знала, что тетя Этель была большой фантазеркой. Правда хорошо ли это было или нет – сказать сложно. Помню, в редкостно скучные летние дни, когда мы с тетей занимались чем-нибудь вместе и вдруг я ни с того ни с сего раздавалась зевком, тетя постоянно мне твердила «Бог мой, Жужу, разве ты не умеешь развлекать себя фантазиями?». Как же можно было развлечь себя фантазиями – мне было невдомек. Фантазии это всего лишь сон, мимолетная выдумка – вот так моргнешь, и фантазий уже нет. А скука все сидит рядышком, она никуда не уходит пока сам не попросишь ее пройти к выходу. И поэтому фантазии долгое время меня особо никак не интересовали, а уж тем более не занимали. Однако однажды в моей маленькой голове что-то не щелкнуло, как огонек от светлячка.

Как-то еще в далеком детстве, тетя все же приехала к нам на один из семейных праздников. Перед сном тетя Этель уселась в плетеное кресло в нашей с сестрой спальне и неторопливо принялась рассказывать нам историю на ночь – по ее словам, чтобы мы поскорее уснули.

– У меня был один хороший друг, старый садовник, – говорила тетя, в то время как мы с Мари вылупили на нее свои еще тогда совсем детские глазки. Тетя Этель никогда не читала нам книжек, а вещала все по памяти, как на духу, и из-за этого ее истории были в сто раз увлекательнее обычных сказок для детей. – У него не было жены, сыновей или дочерей, но не от какой-то там болезни или ужасной несправедливости жизни, а из принципа. Одиночкой был тот садовник. Скажите, милые мои племянницы, вы понимаете, что значит быть одиночкой?

Мы с сестрой в изумлении переглянулись. Одиночкой ни я, ни моя сестра, не были хотя бы только потому, что, то ли к счастью, то ли к сожалению, всегда существовали на виду друг у друга, и представить себе, какого это вот так взять и кому-то из нас остаться совсем одному было уж слишком не просто.

– Одиночки – это абсолютно несчастные люди, – твердо, но в силу возраста на очень высоких тонах сказала Мария. – Им не с кем поговорить, не с кем поиграть и не с кем сходить в парк, даже если того очень хочется.

– Почему же несчастны? – улыбалась тетя Этель. – Тот садовник был вполне себе счастлив. Вы не поверите, но в нужные для того минуты он мог сам с собой поговорить и получить на все свои вопросы отличный ответ, мог сам с собой поиграть, к примеру, в шашки, сидя по обе стороны одновременно, и даже мог развлечь себя самостоятельным походом в парк, если ему того очень хотелось. Все потому, что в голове у садовника, кроме слов, мыслей и знаний находилось еще и место для воображения, – и тут ее тон сменился из веселого стихотворного в мрачный и гнетущий. – Но однажды уклад жизни одиночки садовника, к которому он уж так давно привык и который его вполне себе устраивал, нарушился. В его огороде прямо в овощах стали появляться крикливые, абсолютно слюнявые, постоянно грязные и сопливые младенцы.

Здесь тетя Этель сделала удручающую паузу, чтобы мы с Мари могли, как следует, осознать весь ужас той трагедии, что довелось познать несчастному старику в лице новорожденного урожая.

– Впервые садовник заметил детей, как в той присказке – в капусте. Тогда его, конечно, удивил детский плач, доносящийся откуда-то среди листьев, погрызенных гусеницами, но, в общем и целом, найти ребенка в капусте – событие не такое уж редкостное. Старик усадил где-то трех или четырех младенцев в корзину, донес до дома, напоил их, подвязал им бечевкой пеленки и в темной и теплой комнате уложил спать. Уход за детьми, оказывается, не сильно отличался от ухода за растениями. Вскоре садовник даже проникся своими выходцами с грядок, размяк, как та сентиментальная мамаша, и решил малышей оставить и растить, будто те его родные отпрыски. Но потом младенцы в огороде садовника стали появляться и в яблоках, и в баклажанах, и в кабачках. Старик трудолюбиво старался за всеми ухаживать, заботился и дарил ласку каждому, иногда даже ругал за непослушание, но новые дети появлялись на его грядках чуть ли ни каждый день, особенно в сезон, а места для них дома становилось все меньше, и меньше. И однажды старик так устал от всех этих пеленок и распашонок, не выдержал и раздал всех своих детей до единого – кого-то отдал соседям, кого-то отправил в приют, а кого-то вообще продал на базаре. Те дети так много ели, что старик ко всей утомленности еще и обнищал.

– Прямо ни одного ребеночка он себе не оставил? – спрашивала я, сглатывая десяток слез. Как-то жалко мне было тех малышей, что ли…

– Только хотела об этом сказать, – продолжала тетя Этель, потирая пальцами у виска. Скорее всего свой рассказ она уже хотела заканчивать, так как уже становилось поздно, и взрослые уже вовсю веселились где-то в кухне, но все же понимала, что мы с сестрой не уснем от такого слезливого конца. – То был громадный, просто нечеловеческих размеров ребенок, которого садовник под осень нашёл в такой же громадной желтой тыкве. Когда младенцу было всего пару недель от роду, его рост уже был размером с двухэтажный дом, а палец он сосал так громко, что его всхлипы были слышны за километр. К тому же, как та тыква, он был абсолютно несуразного желтого цвета. Старик решил, что больше намучается с этим ребенком, если соберется его кому-нибудь отдать. Или же, если сплавить этого младенца все же получится, то, когда он вырастет, наверняка вернется к садовнику, чтобы отомстить за несчастливое детство, и разотрет своего «отца» между ладоней, как мушку. В общем, жили теперь старик-садовник и этот странный большой младенец вместе.

– Но ты, тетя Этель, говорила, что старик был очень рад своему одиночеству. Разве младенец всю старость этому бедняге не испортил? – никак не могла понять Мари, в то время как я уже зарылась куда-то в глубь одеяла.

– Никогда не знаешь, на что ты на самом деле способен пока не попробуешь. Так и садовник не знал, что будет рад компании младенца, пока не стал жить вместе с ним, – отвечала тетя. – Вроде хороший конец получился. Все. Спите, – и она, поцеловав каждую из нас в лоб, вышла из детской и скрылась где-то в коридорах.

Сестра после слов тети с улыбкой до ушей повалилась на постель, а я в ту ночь, как и в три последующих, так глаз и не сомкнула. История тети в тот вечер будто посадило в моей голове семечко, которое с каждой новой мыслью разрасталось, как большое дерево завитушками из небылиц. Однако дерево то было не цветущим и красивым, а каким-то запутанным, с плетеными корешками и длинными лианами, что будто цеплялись за мысли и не давали спокойно думать. Жёлтый ребенок из такой же желтой тыквы сидел в своих повязанных пеленках у меня прямо перед глазами буквально постоянно, он таращился и ритмично, как звон колокола, сосал свой громадный палец. Казалось бы тот младенец был абсолютно невинен, но в его виде было что-то, что пугало меня до трясущихся коленок. В каждом шуршании, в каждой тени и в каждом фирменной «ш-ш-ш» на вдохе моей сестры я видела или же слышала того младенца, что мог растереть меня, как мушку, между ладоней.

Мама, узнав о причине моих темных кругов под глазами, наказала фантазиям тети Этель не верить, ведь фантазии на то и фантазии, что моргнул – а их уже нет. Но тот младенец был уже не фантазией тети, а моей, и новые веточки и листья на нем все равно росли несмотря на все упреки. Тогда я зареклась то дерево с завитками в своей голове регулярно спиливать, хотя целыми днями стоять и вот пилить было все сложнее и сложнее.

Уже на закате мы доехали до Велигонтов и под звук тормозящих колес что я, что тетя, выдохнули с облегчением. Перед моими глазами показалось очертание дома. Подумать только, ведь все вокруг было мне таким родным и знакомым, как я могла не вспоминать такие излюбленные края, живя в городе? Мне всегда казалось, что дом тети был, как замок из магазина игрушек – светлый и с теплым светом в окнах, его окружал розовый цветущий сад, а мягкая зеленая лужайка расстилалась на сотни метров вперед. И люпины. Куда не глянь, повсюду поля, усеянные этими фиолетовыми цветами, что превращали саму по себе обыденную местность в пейзажи для подарочных открыток.

Помню, что вон в той беседке мы с тетей, бывало, ночевали, расстелив на креслах пружинистые матрасы. Посреди ночи мы правда просыпались и убегали обратно в дом, из-за кусачих комаров, что прилетали к нам в поисках ужина, но подобные ночевки были все же будто незабываемы. В том озере, что видно из балкончиков второго этажа, мы с тетей в жаркие месяцы целями днями купались. Обычно тетя сажала меня в тазик для белья и запускала, как бумажный кораблик на фестивале – в добрый путь, а сама она ныряла в своем смешном полосатом купальнике под водоросли. А на заднем дворе мне как-то случайно прилетело от тети бейсбольным мячиком по носу, здесь что либо дополнять излишне.