Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-10 (страница 6)
– Тогда и тянуть нечего было, – сухо отозвался он. – Прикрыла бы да распустила всех но домам.
– Что ты, разве можно! Да ей в моем это характере, сам знаешь. Раз надо – значит надо. Я выложилась, но все сделала…
– Не иначе как о воспитании молодежи говорили, – предположил он.
– Ты угадал, – устало сказала она. – Очень важный вопрос, Волнующий и сложный. И я…
– Решение приняли?
– Да, развернутое. Проект готовила я, – оживилась Ангелина, – и знаешь, прошел без единой поправки.
– Какие уж поправки, когда и выступать-то не хотели, – он беспричинно начинал сердиться. – Это ты умеешь: решения писать да собрания проводить. Только дома-то кто за тебя решать будет?
Он прошел с дочерью в комнату, сели в кресла к столику. Дочь положила свою теплую руку на его холодную кисть.
– Папа, ты опять начинаешь кипятиться. Не надо.
– Ты бы хоть спросила, дочь где.
– А где она, кстати?
– Где? Увезли. Эти, на «Жигулях» которые, с компанией.
– С Додиком? Так это ж ее друзья.
В комнате стало тихо. Ангелина сидела, откинувшись, прикрыв глаза. Родное милое лицо, удлиненное и чуть бледное, чистый выпуклый лобик, брови с изломом – все, как у матери, и губы она стала сжимать тоже как-то озабоченно и устало; нет, она не живет легко и без забот, вон уж и гнездышки морщин у глаз разлеглись…
Он поднялся, тихо прошел на кухню, поставил на газ чайник, вернулся.
Ангелина, наверное, заснула сидя, потому что дыхание ее стало вдруг тихим и ровным.
Он долго смотрел в бесконечно дорогое лицо, искал черты сходства с Нелькой и почти не находил. Разве что брови у той тоже узкие и одна с изломом.
А остальное, наверное, все отцово.
Неожиданно Геля спросила:
– От Никишева письма не было?
– Нет. Газеты только.
– Уж вернется скоро, – она тряхнула волосами, скидывая с себя дремоту, потерла ладонями щеки, от, чего они чуть порозовели.
– Я поставил чайник, – сказал Савельев.
– Спасибо, папа. Ты что-то хочешь мне сказать еще?
Посмотри это, – он протянул ей записку, ту, что смотрели с Симочкой в Нелькиной комнате.
Мельком взглянув, Ангелина сказала:
– Гаянэ… странное имя. Сразу вспоминаешь балет Хачатуряна. А кто эта Гаянэ?
– Твоя дочь.
– Это что – кличка? прозвище? новое имя?
– Это образ жизни, Геля. Не той Гаянэ, из балета, а нашей.
– Что ты хочешь сказать этим?
– Я полагаю, она не сделала своими руками ни одной полезной вещи.
– У них был в школе труд…
Не заметив ее реплики, он продолжал:
– Я думаю, она ни разу не подметала в квартире и не умеет держать веник. Молодая, здоровая, сильная, и год сидит без дела. Почему ты не устроила ее если не в цех, то хотя бы куда-нибудь в контору? Ведь это не только потому, что где-то не хватает рабочих рук. Это нужно ей самой. Наконец, она будущая мать!
– Что ты, она еще ребенок.
– Перестань, Геля. Ты же отлично понимаешь, что я говорю. Неужели было бы лучше, если бы я сейчас только льстил тебе, говоря, какая Нелли музыкальная, как она развита… Все это есть, но ответь мне: почему она не работает?
– Решила отдохнуть после школы.
– И ты согласилась?
– Да. Я не имею права ущемлять ее самостоятельность.
– Однако ты только что говорила – она еще ребенок. Где же логика?
– Ах, папа. Это все сложнее, чем ты можешь понять. Я не буду, не хочу ломать ее волю, потому что сама – да, сама! – нянчила в ней, как самое ценное, быть собой. Что за человек в наше-то время, если только и будет делать, что под кого-то подстраиваться? Нет-нет, папа, пусть она все решает сама.
– Я не узнаю тебя, Геля.
Он вскочил, стал посреди комнаты, спиной к дочери, потому что хотел увидеть за окном поднявшуюся над той горой-пузырем луну, и вдруг, против своей воли, сказал:
– Сюда приходила эта. Мать семерых парней…
– Симочка, что ли? – как-то деланно засмеялась Ангелина. – И чего потребовалось у нас этой парунье?
– Не говори так, Геля. Она мне показалась умной и понимающей женщиной,
– Не надо, папа, преувеличивать. Ты хоть спросил, где она работает?
– Не интересовался.
– А техничка! Вот кто твоя Симочка! И выше няньки в детском саду она не поднималась! Пришла рассказать тебе, как наша Неля дружила в школе с ее старшим парнем? Меня мутило от него! И я довольна, что Нелька поняла вовремя, что такое этот Петя, его мама Симочка и вообще вся ее семья! Она что ж, – Ангелина разволновалась, говорила торопливо и громко, словно у нее, как на собрании, истекал регламент, – приходила и говорила, что Петя не может забыть Нельку, что он любит, что у них судьба? Да она об этом на весь город трезвонит. Боже мой, боже мой… Почему меня не было дома, я бы показала ей на двери! Может быть, ты пустил ее и в Нелькину комнату?
– Мы были там вместе.
– Ой! – вздохнула-вскрикнула в отчаянии Ангелина. – Какой ужас! Теперь всему двору распишет, что видела, что не видела! Она же несусветная болтушка!
– Геля!
Дочь умолкла наконец, потому что отец не просто обратился к ней, а произнес имя с такой укоризной, как бывало когда-то давно. Она опешила враз и вновь ощутила себя маленькой и виноватой перед всесильным и всезнающим отцом.
Нет, теперь Савельев не жалел, что сказал дочери о визите Симочки, Если бы и не хотел даже, все равно надо было сказать.
Иначе бы он не все понял в этой семье.
Что-то, видимо, поняла сейчас, во всяком случае в своем отношении к отцу, Ангелина. Она сказала примирительно:
– Извини, папа. Наверное, эту тему надо было затронуть нам в другое время. Сегодняшнее собрание меня совсем выбило из колеи…
Савельев услышал назойливое, хоть и слабое, шипение: давно вскипела вода в чайнике. Он пошел, снял его, поставил на плиту, достав из холодильника миску с супом, сваренным позавчера еще Ангелиной.
Она успокоилась вроде, умылась и стала хлопотать, собирая на стол.
За ужином Ангелина стала рассказывать о своих делах, даже весело, опять была не то что сама собой, а его милой младшей дочкой, которая любит отца и которую любит он, и они будто бы так хорошо понимают друг друга.
Потом он помогал ей убирать посуду, а сам все поджидал, когда пробьет в прихожей звоночек, сообщит о возвращении внучки. Но звонок молчал.
Уже около двенадцати Ангелина расставила в коричневой комнате раскладушку, застелила ее; он лег. А сама ушла в спальню, и возле двери долго все светилась вертикальная, узкая, как игла, щель.
Когда часы пробили один удар, щель погасла.
Он все не спал, смотрел в серый потолок.