Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1982-09 (страница 5)

Впереди заалела звездочка. Не планетарная, а вполне земная. Она венчает башню буровой. Здание впечатляет само по себе, своей высотой с двенадцатиэтажный дом. Далеко окрест видны на его обшивке две надписи: «Уралмашзавод-15000» и ниже – «Кольская ГРЭ».

Буровая разительно отличается от своих сестер, что вгрызаются в тюменскую мерзлоту, башкирские и волжские степи. Начать с того, что она одета в рубашку-кольчугу – защиту от суровых полярных ветров. Но это чисто внешнее отличие. Кольская сверхглубокая – сложное инженерное сооружение с многочисленными блоками и системами: вышечно-лебедочным, насосным, энергетическим, большим производственно-ремонтным хозяйством, десятком лабораторий. Короче, вся она начинена, если угодно, напичкана механизмами, приборами, устройствами. Есть, наконец, комплекс специального оборудования для приготовления растворов и, что очень немаловажно, эффективная система очистки производственных вод.

Мозговой центр, сердце буровой – пульт управления, щитовая. Сегодня на нем хозяйничает начальник буровой Алексей Федорович Батищев. Нельзя сказать, что он был обрадован появлению корреспондента. В скважине шли профилактические работы, что-то там не ладилось. Батищеву немногим за пятьдесят. Речь уверенная, чуть отрывистая, с командными интонациями.

– «Уралмаш-15000» я называю русским чудом. На авторство не претендую, а за точность выражения ручаюсь. Махина, как видите, огромная, а в моей бригаде всего 52 человека. При четырехсменной, заметьте, работе. Управлять бригадой удобно, каждый оборот трубы, каждый метр проходки как на ладони. Хотите убедиться?

Вместе с Батищевым подходим к пульту управления.

– Видите первое показание? Это вес находящейся сейчас в скважине колонны труб – 164 тонны. Зеленая стрелка обращена вниз – любому ясно, что колонна не поднимается, а опускается. У вас, видимо, возник вопрос: а велико ли сейчас количество свечей под землей? За меня ответит прибор – 280. Что такое свеча, знаете? Это свинченные три трубы, по 12 метров каждая. Помножьте на длину свечи – 36 метров и узнаете, на какой глубине находится сейчас турбобур с долотом. Когда он опустится к месту работы? Пожалуйста, скорость подачи инструмента десять метров в час. Впрочем, считать при нашей технике много не надо. Это я к тому, чтобы ваша мысль тоже работала. Все понятно?

И все-таки для непосвященного комментарий Батищева при всей его ясности требует, в свою очередь, комментария.

Начать с того, что обычно, а для осадочных пород это непременное условие, ствол обсаживают трубами, цементируют во избежание всяких неприятностей. Может обрушиться стенка скважины, встретиться водоносный грунт или пласты с высоким давлением. Неприятности и в обыденной жизни сваливаются на нас неожиданно, а при езде в незнакомое, чем является проходка, и говорить не приходится. Потому-то и одевают скважину в «броню». Кольские буровики применяют принципиально иную технологическую схему. Они ведут проходку опережающим, открытым стволом. Опуская очень важные подробности, суть его в следующем.

Скважина на большей части пути, более девяти километров, не обсажена трубами. Бур-разведчик без всякого прикрытия вгрызается в земную твердь, оставляя стенки открытыми. Диаметр долота выбран минимальный, 214 миллиметров, чтобы с наименьшей затратой сил и времени достичь наибольшего результата. Учитывалось при этом и то, что при возможных осложнениях ствол можно было расширить и укрепить. Именно так случилось на отметке 1800 метров, когда появилась опасность разрушения ствола. Скважину расширили, и весь участок до 2000 метров обсадили трубами. А затем долото снова отважно устремилось вниз.

Открытый ствол, помимо большой экономической выгоды, имеет еще одно неоценимое преимущество. Он открыт ученым для прямого исследования. При мне готовили к спуску в скважину прибор, похожий на торпеду, в которой содержался термометр. Когда идет проходка, буровая действует как промышленная установка, когда турбобур поднят на поверхность, она превращается в научно-исследовательский институт, выдавая «на-гора» ценную информацию о температуре, скорости сейсмических волн, электропроводности пород и т. д.

На обычной буровой главная цель – как можно быстрее добраться до нефтегазоносного слоя. К Кольской, с известными оговорками, применима пословица «Тише едешь – дальше будешь». Для науки крайне важно исподволь, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром простукать земную твердь. И отбор керна здесь не выборочный, а* сплошной. Сам процесс бурения занимает, собственно, четыре-пять часов. Пройдено семь-восемь метров, подается команда «Подъем», и вся многокилометровая махина труб поднимается на поверхность, чтобы вручить геологам главную, на вес золота, продукцию скважины – керн. Затем снова медленный спуск, все те же семь-восемь метров проходки. На спуск и подъем и уходит основная часть рабочего времени – 16 – 17 часов. С каждым километром в геометрической прогрессии возрастает сложность работ, и потому на оставшиеся до проектной отметки четыре километра понадобится ориентировочно лет пять-шесть.

Эта кажущаяся медлительность обусловлена к тому же строгими законами технологии. Представьте зрительно одиннадцатикилометровую связку труб, висящую на крюке подъемного механизма. Легкосплавная алюминиевая колонна только под силой собственной тяжести удлиняется на 22 метра. Такова сила растяжения! К этому следует добавить угол отклонения. Вряд ли и в будущем, когда техника обретет более совершенные очертания, удастся сделать скважину идеально вертикальной. Гигантские пласты пород часто залегают под углом друг к другу, бур скользит по ним, ища податливое место. Кривизну создают и другие, пусть менее значимые, факторы. Скажем, выступы шарошки, сделанные строго подстандарту и на человеческий взгляд идеально ровные, все равно, пусть на доли миллиметра, да отличаются друг от друга. Величина вроде ничтожная, а помножьте-ка ее на одиннадцать тысяч метров!

– У нас очень жесткие допуски по кривизне, – вспоминаю я беседу с главным геологом экспедиции лауреатом Государственной премии Владимиром Степановичем Ланевым. – При глубине одиннадцать километров среднее отклонение от вертикали не превышает семи градусов. Для непрофессионалов поясню, что на крутоза-легающих породах Кольского полуострова в обычных скважинах бур уже на глубине тысячи метров отклоняется более чем на пятнадцать градусов. Американцы на отметке 9,5 километра на Берте Роджерс имели кривизну свыше двадцати градусов. И тем не менее даже при таких жестких допусках ствол в плане в данный момент напоминает вот что…

Владимир Степанович берет лист бумаги и описывает плавную кривую.

– ?!

– Да, да, именно полуспираль, – подтверждает главный геолог.

Кривизна создает дополнительные и весьма ощутимые нагрузки. Если в обычном состоянии вес колонны не превышает ста семидесяти тонн, то при подъеме нагрузка на лебедочный механизм вследствие трения труб о стенку достигает 250 и более тонн. Разница существенная!

Если метры даются с трудом, то каждый километр проходки, естественно, является юбилейным событием. Ритуал празднования прост и торжествен. На рабочей площадке собирается дежурная вахта, и делается коллективный фотопортрет трудовой семьи. Главный атрибут снимка – алое полотнище с крупно выведенными цифрами «6000, 7000… 11000 метров». Ветеранам и почетным гостям вручается специальный диплом первопроходца земных глубин, оригинальные стихи которого сочинил влюбленный в поэзию и самоцветы старший геолог Юрий Павлович Смирнов, а текст – заместитель начальника экспедиции Александр Николаевич Крыжановский. Подобной чести удостоилась и редакция «Уральского следопыта».

В летопись Кольской экспедиции занесена и такая, казалось бы, скромная отметка, как 9583 метра. Это произошло 6 июня 1979 года. Вместо лаконичного делового отчета буровой мастер Федор Атарщиков сделал в вахтенном журнале ликующую запись: «Берта Роджерс, чао, гуд бай». До этого вечера мировой рекорд разведки земных глубин принадлежал американцам на скважине Берта Роджерс. Отныне каждый метр проходки на Кольской является рекордным, умножающим приоритет советской науки и техники.

Само устье скважины мне увидеть, увы, не удалось. Скважина находилась в рабочем состоянии. Медленно-медленно вращалась колонна, унося стальное тело в чрево земли. В стеклянной будочке этот процесс вели бурильщики Валентин Щетинин и Николай Любка. К этому времени я уже начитался и наслышался о том, что на Кольской буровикам не в пример лучше, чем, допустим, их коллегам в Тюмени. Защищены от мороза и гнуса, ходят не в измазанной мазутом робе, а при галстучке.

– Легко?! – Николай Любка даже вскочил со стула. – Посадить бы того,, кто так говорит, на мое место! Вот сижу я вроде спокойненько, надо мной действительно не каплет, а сам все время думаю о тех одиннадцати километрах, что у меня под ногами. Что они там, трубы мои сердешные, поделывают? Час-другой, а думы все те же. Работал я на обычной буровой – в Туруханске. Не скажу, чтобы рубль легко доставался. Но там я всю дорогу был в движении. Кого-то похвалишь, кого-то ругнешь, третьему подмогнешь – там не до раздумий. Физической энергии уходила масса, а умственной… Здесь же все наоборот. Домой я нередко прихожу усталым. Отчего бы вроде? Кнопочками да рычажками двигал… А это, оказывается, ох как непросто. Моральная ответственность давит, понимаете?